August 20th, 2005

с митинга

О национальных колоритах (несколько сумбурное)

Русская рубашка из небелёного льна - не белая, а серая. Светло-серая, с красными вышивками.

Европейские цвета - чёрный и белый, бархат и атлас. Вежливое "да" и вежливое "нет". Аккуратные кошачьи цвета. Что бы кошечка не натворила - вылижется и дальше пойдёт на мягких лапках.

Россия же, увы, собака. И цвета её - серый и красный. Кровь на шерсти. Бытие и становление.

Некрасиво. Но очень фундаментально.

)(
с митинга

Мёртвая Смерть

Забыл утром записать, а зря: чего добру пропадать.

Позавчера ночью приснилась очередная "выставка современного искусства" - кажется, памяти Энди Уорхола или ещё кого-то "в этом же смысле".

Там был бесконечный ряд картин: в тяжёлых золотистых рамах тщательно прорисованные на холсте - явно руками, без использования линеек и циркулей - чертежи каких-то устройств. Помню очень красивый "Запорный клапан" (или что-то вроде этого, не помню точно) в импрессионистской стилистике и ещё какие-то сечения цилиндров в стиле японской живописи, с рваными (но ровными) линиями и какой-то неземной экспрессией.

Специальный человек (кажется, Гельман, но не уверен) объясния, что все эти чертежи во всех залах вместе составляют полную документацию на сверхколлекционную модель "Мерседеса", который был изготовлен по этим картинам в единственном экземпляре и который-то и является самым главным экспонатом выставки.

Я пошёл смотреть на "Мерседес", но так его и не увидел, потому что он был сделан по технологии "Супер-Стелс" и был невидим в нормальном свете - так, какое-то невнятное сверкание. Но мне пришло в голову, что именно разглядывание картин с чертежами повредило мне глаза, и чтобы снова видеть нормально, надо их каким-то образом развидеть - ну, в смысле, посмотреть на них как-то наоборот, чтобы излечиться.

Я вернулся в залы с картинами, и обнаружил, что противоположная стенка зала зеркальная, но в зеркалах картины не отражались - только какие-то белые пятна. Тут я догадался, что чертежи эти были нарисованы бесовской кровью. Но потом я нашёл картину, которая сама была зеркалом, а в ней отражалась картина, нарисованная на зеркале. Я её стёр с того зеркала, и понял, что зрение у меня прояснилось.

Вернувшись к "Мерседесу", я увидел, что это обыкновенный "Москвич", ещё и ржавый. На водительском месте там стоял грязный мешок с луком, навалившийся на хлипкий руль. Но все вокруг по-прежнему ходили, восхищались и пытались что-то рассмотреть. И тут я понял, что именно разница между готовностью увидеть и реальностью и есть настоящий секрет "Стелс", а мешок с луком - некий Богодьявол, которого следует опасаться.

Проснулся от телефонного звонка в преотвратительнейшем состоянии телесном и духовном. "К чему бы".

)(
с митинга

сердитое

Зачем существует современная российская эстрада, когда есть порносервера?

) зайдя в комнату, где был зачем-то включён телевизор (
с митинга

О пленительном (с)

Иногда у какого-нибудь жужузера встречаешь прекрасные, поэтические фразы, которые хороши вне зависимости от контекста.

Ну вот, например, от fridka:

Снилось, что я кошка Фалафель. И сру в ванну.


Не знаю, чем пленяет эта фраза, но определённо ведь пленяет. Какой-то, я бы сказал, законченностью. (Там, разумеется, есть продолжение истории, само по себе интересное, но).

)(
с митинга

Сентиментальное

У Ходасевича в "Европейской ночи" есть стихотворение про берлинского старика, онанирующего в мужском туалете. Люди заходят, ссут, а он там стоит у стены и дёргает локтем.

Это, конечно, ещё не вполне завершённая картина, "немного недокручено". Старик, понятное дело, русский эмигрант. Когда-то был уважаемым человеком, публицистом, историком, ну и конечно "литературные опыты" и "четверги по пятницам", на которые собирались "все порядочные люди столицы". Называли по имени-отчеству, "Евгений Львович" или там "Глеб Дмитриевич", и все понимали, кто. Кристальнейший человек, с принципами, смелый обличитель язв царизма. Публично назвал публициста М. провокатором и агентом охранки, "о чём две недели говорил весь честный Петербург". Студенты любили: на лекциях "Лев Дмитриевич" горел с просверком, да и предмет свой, в общем, знал. Две залётные курсистки отравились хлороформом от неразделённости чувств. Потом - февраль, октябрь, Петербург уходит на дно, пайковая селёдка, успел с отъездом, Берлин, газета "Новый Путь", какая-то некрасивая история, грязный воротничок, дно. Теперь - мужской туалет, и "бьётся локоть сюртука".

Читая в ЖЖ некоторых "некогда уважаемых мною" людей, чьи тексты уже не вызывают ничего, кроме брезгливой жалости, невольно представляешь себе этого берлинского старика. Который, в общем-то, и сейчас мог бы "грянуть с кафедры", но обстоятельства всё переменили, оставив одно утешение: увядшую, но всё-таки ещё годную к удовлетворению мужскую снасть. Которую ещё можно погонять в кулаке. "Чпоки-чпоки-чпок".

Что тут сделаешь? "Отвернуться и пройти мимо". Дома - поставить подальше томик "Евгения Глебовича" с лекциями и публицистикой. В смутной надежде, что когда-нибудь это снова можно будет читать без воспоминания о "локте сюртука".

)(