February 22nd, 2006

с митинга

"Epur si muove!": инквизиция вернулась

Будни свободого мира:

Вчера брат Дэвида Ирвинга усомнился в искренности его заявления, что теперь он верит в то, что нацисты убили миллионы евреев, а газовые камеры существовали.

Джон Ирвинг настолько не похож на своего брата, историка правого толка и отрицателя Холокоста, что он служит председателем Совета Уилтшира по расовому равенству.

На просьбу прокомментировать публичное покаяние брата перед венским судом Джон Ирвинг ответил The Times. "Если я скажу "Epur si muove!", как вы это поймете?" Считается, что эти слова произнес Галилей, после того как в 1633 году инквизиция вынудила его отречься от еретических взглядов, что Земля движется вокруг Солнца.

Астроному и философу грозила смертная казнь, однако после отречения от своих открытий приговор был заменен пожизненным заключением. Говорят, что он тихо прошептал ныне известную итальянскую фразу, которая означает: "А все-таки она вертится!"

На открытии суда, по итогам которого ему грозило до 10 лет лишения свободы по австрийским антинацистским законам, Дэвид Ирвинг осудил то, что в прошлом отрицал Холокост. Признание вины помогло ему сократить приговор до трех лет.

Ирвинг сам заварил кашу, когда в 2000 году подал иск в лондонский суд на исследовательницу Дебору Липстадт за клевету, поскольку американка назвала его "одним из самых известных и опасных отрицателей Холокоста".

Судья Грей заявил, что историк – "активный отрицатель Холокоста, антисемит и расист", который "исказил исторические данные, чтобы подогнать их под собственную идеологическую концепцию".

Д-р Липстадт заявила в беседе с The Times, что покаяние Ирвинга "ничего не стоит". По телефону из Италии она сказала: "Я не буду удивлена, если по возвращении в Лондон он скажет: "Причиной, по которой я произнес это, была попытка избавиться от тюрьмы".


Ну что тут можно сказать. У братца "работа такая", понятное дело. Однако, ситуация-то и в самом деле канонично галилеевская.

Вообще говоря, теперь можно доказательно утверждать, что в Европе возрождена Инквизиция в самом прямом смысле этого слова.

"Инквизицией" (от inquisitio, "расследование") называли судебно-следственные органы католической церкви, существовавший в XIII-XVIII веках и занимающийся розыском и уничтожением еретиков, скрытых иноверцев, атеистов, а также "малефиков" (колдунов) и "магов".

Это было единственное в своём роде легальное европейское учреждение, расследовавшее и каравшее не поступки (или намерения совершать поступки), а именно убеждения, прежде всего религиозные.

Впоследствии с инквизицией долго и довольно успешно боролись. Преследования за убеждения, конечно, не прекратились, но перестали быть легальными. Даже суровое советское правосудие, пережив "стучку" и "революционное правосознание", захотело выглядеть респектабельно и дела с теми же диссидентами обтяпывало по другим статьям (пусть даже "за тунеядство") - либо использовало обходные пути (та же "вялотекущая шизофрения" - кстати, не нашенское изобретение: ещё Честертон писал про "двух врачей", которых достаточно, чтобы запихнуть в психушку кого угодно). И всё - чтобы не прослыть инквизиторами. Ибо.

Теперь же в Европе не стесняются. Всё делается легально, открыто, через суд. Со всеми прилагающимися.

"Epur si muove", ага.

)(
с митинга

О фашизме всерьёз :)

(По мотивам разговора с Ш).

На самом деле нацизм — тот самый, легендарный. «немецкий образца тридцать третьего» — может и должен служить примером только в одном отношении. Но оно — самое важное.

У фашистов был потрясающий нюх на всё новое и бешеная готовность это новое тут же принять и признать, дать ему жизнь — и тут же присвоить и приспособить к своему делу.

То есть. Если нацисты видели что-либо нарождающееся и перспективное, они воспринимали это как своё, объявляли своим и включали в себя. И это была не поза: они и в самом деле чувствовали всё новое как своё, просто по одному факту новизны. Иногда чутьё их подводило (например, Гитлер иногда вёлся на шарлатанов), но чаще всё-таки нет. Идеализируя, можно сказать, что фашизм — это когда любое новое изобретение сразу идёт в производство, любое новое открытие — сразу в учебник, любая новая мысль пополняет «правящую идеологию» (которая у фашистов была, кстати, очень гибкой, а когда потеряла эту гибкость, начались проблемы).

Фашизм, если его рассматривать непредвзято — это такая путаница ростков, торчащих в разные стороны, но каждый из которых был «ещё одним шансом для Германии».

Сейчас все восторги по поводу идеологии и эстетики нацизма так нелепы именно потому, что высказываются совсем не того склада людьми, которые поддержали бы всё это тогда. В наши дни, например, какая-нибудь свастика — это хоть и предельно негативный, но респектабельный символ. Он пугает, он вызывает ненависть, но он не возмущает наши эстетические чувства, ибо вещь солидная, "с репутацией". А какая у неё была репутация "в те самые годы"? Ведь для чопорной, по преимуществу протестантской страны косой крест с какими-то палками-ногами — это была пощёчина общественному вкусу, звонкая и смачная.

Был такой плакат, нарисованный лично Фюрером — четыре сапога колесом: «свастику не остановить». Это ближе к делу, чем рассуждения об «ариософских корнях» символа. Если в нём что-то и привлекало, то отнюдь не древность, а как раз новизна.

То же и всё остальное: новая техника, новая наука (тут сомнительные теоретики, правда, порезвились, хотя и не сильно: им не мешали, но и особой воли не давали), новая система управления, новая одежда и новое кино. И новые безобразия, конечно. Но при этом Гитлер дал Германии будущее, он сам был этим будущим, он и его люди. «Завтра уже сегодня» — вот что купило трезвых и постных немецв, а никакой не «тоталитаризм и культ вождя». Сейчас многие бы хотели устроить хоть какой-нибудь «культ вождя», а вот хрен ли…

Из этого вывод: «наш местный фашизм» (который со свастиками и хайльгитлером), — это, увы, никакое не «завтра», а «несостоявшееся вчера», причём даже не своё.

Были бы они и вправду фашисты, осени их хотя бы отблеск того света, который жил в сердце Гитлера, — никогда бы они не стали перерисовывать себе «старую добрую свастику». Не потому, что на ней слишком много крови, а потому, что на ней слишком много пыли.

А придумали бы что-то своё — простое и совершенно неожиданное, весёлое и грозное, пугающее и чарующее.

Ибо настоящий фашизм — это волшебство[1].


[1] Этимология слова «фашизм» считается хорошо известной. Итальянское fascismo «фашизм» является неологизмом, образованным от fascio — «пучок, связка, куча». От того же слова происходит fascina «фашина» — «связка прутьев» (такими связками гатили болото или заполняли рвы с водой при штурме замков). Однако, в итальянском существует очень близкое по звучанию слово fascino — «очарование», восходящее к латинскому fascinum «волшебство, колдовство, наговор» (не обязательно злой или добрый) и fascinatio «околдовывание, наложение чар». Эти смыслы незримо присутствуют в слове «фашизм» — как и в его практике.

)(