May 15th, 2007

с митинга

написалось вместо того, чтобы дело делать

ХУЛИГАНСТВО

Отца Анатолия гримировали.

Для деревенского батюшки помазание тональным кремом показалось непривычным и сомнительным. Потому он сначала попытался — робко и неуклюже — от этого как-нибудь отмотаться. Но телевизионщики быстро объяснили, что лысина будет бликовать, красный нос в объективе станет совсем уж малиновым, а вот очки с металлической оправой придётся снять, потому что хромокейная зеленуха отразится в дужках и после вычитания фона получится, что стёкла парят в воздухе. Отец Анатолий ничего не понял, но испугался и перечить более не стал.

Тощая девица в джинсиках о стразами припудривала обширную лысину священнослужителя, когда в гримёрку вошёл высокий крепкий господин с каменными щеками, в дорогом костюме стального цвета — господин Пётр Аркадьевич Рябушинский, директор телеканала «Свят+».

Учуяв высокое начальство, отец Анатолий заёрзал в кресле, не зная, что полагается делать: сидеть спиной было как-то неприлично, поворачиваться и вскакивать — значит, во-первых, ронять достоинство, и, во-вторых, мешать работе тощей девицы, а отец Анатолий, как любой природный русский человек, стеснялся мешать чужой работе.

– Анатолий Андреевич, здравствуйте, — по-свойски, с мягким дружелюбием, обратился Рябушинский к батюшке, — вы извините, Олечка, нам с отцом Анатолием поговорить надо перед эфиром, — обратился он к девице.

– Сейчас, — не смутилась девица, — вот тут только немножко осталось.

Она повозила пуховкой по плеши батюшки, помазала чем-то жидким, прошлась пуховкой.

– Оля! — в голосе господина Рябушинского прорезалось неприятное, хозяйское.

Девушка независимо пожала тощими плечиками и скрылась в подсобке.

– Расхамились, — процедил сквозь зубы Пётр Аркадьевич, плюхаясь в соседнее кресло. — Вы уж извините, отец Анатолий. Канал у нас маленький, денег с гулькин кот наплакал… — священник напрягся, пытаясь переварить затейливую метафору.

– Но мы, как видите, стараемся. Несём духовность в массы, — бодренько закончил телевизионщик. — Вот сейчас будем вас снимать для передачи. Вы, главное, не волнуйтесь. У нас не прямой эфир, всё в записи пойдёт. Чего не нужно — вырежем. Так что свободно, не стесняйтесь. Выкладывайте всё как есть. Только матом не надо. Во-первых, удалим, а во-вторых, всё-таки у нас для православных передача.

– Да как же можно, матом, — отец Анатолий так возмутился, что перестал смущаться. — Я ж духовное лицо.

– Да всякое бывает, — развёл руками Рябушинский. — Люди иногда увлекаются, сами знаете… Тем более, предмет такой. Пререкаемый.

– Эх, Москва — столица, — батюшка потянулся было почесать затылок, но вовремя вспомнил о гриме. — У нас в Сибири с этим строго.

– Понимаю-понимаю, — Пётр Аркадьевич сыграл лицом эмпатию, — уголовная культура, всё по понятиям, за базар отвечают…

– У нас в селе только двое сидели, — осторожно заметил батюшка. — Просто не принято ругаться. Их ведь язык-то, мат. У них ещё и другой язык есть, но это уж совсем… — батюшка потянулся было перекреститься, но мешала повязанная вокруг шеи гримёрная тряпица.

– Вы имеете в виду… — Рябушинский автоматически понизил голос, — этих? На которых вы жалобу написали?

– Ну да, — батюшка тоже стал говорить потише, — их самых. Ни к ночи будь помянуты.

– Почему, кстати? — поинтересовался телевизионщик. — Ну, что ни к ночи?

– Услышат — могут прийти, — просто объяснил священник. — Не со зла. У них же некоторые совсем дурные. Как дети прямо. Жалко их…

– Вы кого, — не понял Пётр Аркадьевич, — жалеете? Это же… нечисть?

– Нечисть, — грустно согласился отец Анатолий, — она самая и есть. Но тоже ведь твари Божьи… А им в аду гореть… Даже и не помолишься за них, — заключил он с грустью.

– И давно это у вас водится? — сменил тон Рябушинский.

– Да почитай всегда водились… Со старых ещё времён. В смысле, ещё народ некрещёный был, не просвещённый светом Христовом, а они уже тут жили. Места у нас глухие, сами знаете.

Рябушинский знал. До ближнего райцентра батюшку пришлось вывозить вертолётом, потому что единственная дорога раскисла напрочь. Это влетело телеканалу в копеечку. Но сенсационные новости, которые сообщил отец Анатолий, должны были окупить расходы. Хотя бы символически: рейтинг канала был устойчиво низок, а честолюбивому Рябушинскому хотелось хоть раз выстрелить и попасть в яблочко.

– Так вы нам расскажете, что у вас творится? — подошёл он к главному. — Со всеми подробностями?

– Да какие там подробности… Хулиганство одно, — вздохнул священник.

– Хулиганство? Вы ведь давали интервью… И, насколько я понял, речь идёт об — Рябушинский понизил голос, — осквернении храма нечистью?

– М-м-м… — стушевался священник. — Я так считаю, хулиганство это, — упрямо повторил он. — Совсем они разбаловались. Раньше такого не было. У нас на этот счёт всегда была эта… толиратность, — выговорил он трудное слово. — Ну, в смысле, мы друг другу не мешали. У нас своя жизнь, у них своя. Правда, какая это жизнь, название одно… Ну, конечно, если чего, то всякое бывало. Одно дело, если по-людски. Неймётся тебе, нежить поганая, зайди в коровник, попей из жилы, корова большая, крови в ней много. Если осторожно и без увлечения, то и вреда ей особенного не будет. Шкурку соболя под порог не забудь только — и спи себе спокойно. Загрыз корову насмерть — тоже бывает. Корова денег стоит, так принеси. За ребёночка или девушку там, если не досмерти выпил — заплати по-человечески, золотом, раз уж серебро тебе лапы жжёт. Золото самый ихний металл… А вот если насмерть человека убили или за кровь не плочено — тогда вся деревня выходит. С кольями осиновыми да с серебром. Да со святой молитвою. Днёвки ихние мы завсегда знаем. Ну и… Тоже грех, конечно, — добавил он, — а как ещё, если добром не понимают?

– Но церковь вампиры не трогали? — уточнил Рябушинский.

– Да нешто можно! — батюшка всё-таки почесал лысину, тряпка тут же полетела на пол. — Приличный ежели, он и зайти-то в неё не может. Там же всё святое. Иконы, свечи, ладаном опять же пахнет… Хотя какой у нас ладан… Ну да всё равно. Пока телевизора не было, им такое и в ум не вступало — в церковь соваться.

Рябушинский улыбнулся: выражение «в ум не вступало» показалось ему красивым и многозначительным.

– А при чём тут телевизор? — свернул он на профессиональную тему.

– Ну как же, — отец Анатолий наклонился вперёд, — от него-то всё хулиганство и пошло. То есть не от ящика самого. В советское время никакого хулиганства не было. А вот как перестройку Господь попустил по грехам нашим, тут-то оно и началось. Проституция всякая, наркомания, гадость одна. У нас все в деревне возмущались. А всё равно в ящик пялятся, потому как делать больше нечего… — печально закончил он.

– Ну и что? — не понял Пётр Аркадьевич.

– Что — что? — в свою очередь, не понял священник. — А, это… Ну ведь они-то тоже телевизор смотрят. Нежить, в смысле, — он опять понизил голос. — Им-то совсем уж некуда податься: кровь пить да телевизор смотреть. Вот ихняя молодёжь и научилась там всякому. Особенно про вечеринки, рейд… рейв… не помню, короче, про всякую тусу и колбашение. И через этого повадились в церковь шастать, уроды.

– Да что они там делают? — нахмурился Рябушинский.

– Ладан нюхают, — с отвращением сказал священник. — Токсико… токсикоманят, — это слово он выговорил с запинкой, но уверенно. — Наши вон клеем дышат, а они такое удумали… Их же от церковного ладана плющит… и, это, колбасит. А по телевизору научили, что это хорошо, когда плющит… Вот они и нюхают. Ещё святую воду воруют. И, это… глушат. Она для них ядовитая, вот они и того… разводят кровью и травятся. Некоторые уже совсем спились, под заборами валяются, даже днём. И ради стакана на что только не готовы, алкаши несчастные. Ну да ладно, и не такое видали. Так ведь они на святые образа посягнули! У нас иконы в храме ценные, — пожаловался он. — Девятнадцатый, правда, век, но всё равно не мазня нынешняя, а настоящая история… Так эти до того докатились, что… — священник не договорил.

– Они хотели похитить иконы? — Рябушинский наклонился к священнику поближе: он любил эту тему, она хорошо поднимала рейтинг канала.

– Да нет… Понимаете, у некоторых из них деньги завелись. Не такие, которые в Москве деньгами считаются, но по нашим доходам большие. Так они что удумали, кощунники! Подкупили помощника моего, чтобы он им на ночь церковь сдавал.

– Зачем? — не понял Рябушинский.

– Ну как же. Их от церковной обстановки сразу в жар бросает. Раньше-то они того боялись. А теперь им по телевизору объяснили, что это называется сауна… и, эта, как же оно... спа… В общем, типа бани. Вот они и повадились ходить: парятся, значит. Некоторые прям под образа лезут, где погорячее. Потом сразу после церкви святой водой обдалбываются и буянят. Хорошо, помощник у меня честный оказался. По пьяному делу мне открылся и всё как есть рассказал. Деньги предлагал, чтоб я, типа, в долю вошёл. А я говорю, что такое применение есть нецелевое осквернение святыни. Потом же в храм зайти невозможно, нечистым духом пахнет и вообще... Хоть святых выноси. Ну вот я и написал, значит… Делать что-то надо.

– А самим? С кольями? — вспомнил Рябушинский.

– Не по-людски это, — священник посмотрел грустно и строго. — Они ж от своего безобразия сами страдают. Кто ладан нюхает, тот долго не живёт. А уж святую воду глушить — подавно. Это для них как для нас палёная… как её там… радио… радиация. Так ведь, почитай, и вымрут все от пьянства и токсикомании. А они ведь тоже народ Российской Федерации, — вспомнил он казённое. — И с нами никогда не воевали. Головы никому не резали, не мучили, как чеченцы какие. Не прихваты… не прихватизировали ничего. В Москву, опять же, не наезжают, — попытался он воззвать к чувствам собеседника. — Живут себе в глуши, кровь иногда пьют, но ведь платят. Начальство с нас крови больше выпило, и бесплатно, за своё удовольствие… В общем, надо это хулиганство как-то пресечь. Я вот чего хочу, — обратился он к Рябушинскому. — Попросить какого-нибудь хорошего доктора к нам поехать. Чтоб опыт имел работы с молодёжью против наркомании и вообще. Ещё бы хорошо клуб им сделать какой-нибудь для ихней молодёжи. Чтобы с залом и дискотекой. Кино им там показывать. Ну, "Дракулу" там, ещё какие-нибудь фильмы про ихнюю национальную культуру. Чтоб только не телевизор этот проклятый... Может, откликнется кто?

Рябушинский досадливо прикусил губу. Да, похоже, очень правильно он решил сначала поговорить с батюшкой, а только потом подпускать его к камере.

– Знаете что, — сказал он, — у нас другая концепция передачи. Мы вас везли из вашей тьмутаракани сюда не для того, чтобы вы проповедовали терпимость к врагам рода человеческого. Так что никаких призывов каким-то врачам куда-то поехать. Клуб какой-то… Не надо этого. И про чеченцев, это тем более лишнее. Сразу предупреждают — мы такие сравнения вырежем. И вообще, — внезапно решил он, — давайте не будем про эту историю. Расскажите лучше о религиозной жизни глухого сибирского села. О том, как люди находят утешение в Боге. Это гораздо актуальнее.

– Так я же… так вы же… так меня же сюда привезли, чтобы я про эти дела… — растерянно забормотал отец Анатолий.

– Не нужно про нечисть, — тоном, не допускающим возражений, сказал Пётр Аркадьевич. - И тем более про её проблемы.

– Значит, не то я ляпнул, обалдуй, — батюшка виновато опустил глаза.

– Всё в порядке, — утешил его Рябушинский. — Просто такие темы не всегда бывают уместны. И это, про начальство… лишнее, лишнее. Это какой-то нигилизм. Время у нас сейчас другое. Порассуждайте о вечном, дайте больше позитива. Не забывая, конечно, о недоработках. Поговорим о том, как испортился народ без духовного руководства. Про бездуховность поговорим, про Мадонну, про гей-парады. Не нужно всех этих социальных проблем. Наш зритель устал от социалки.

Священник поднял взгляд. Пётр Аркадьевич несколько смутился.

– Вы понимаете, — мягко сказал он, — наш канал мало ли кто смотрят. Вы всё это расскажете… и кого-нибудь научите. Всем этим гадостям. Ведь не все до них додумались. У вас там, похоже, талантливая… популяция этих существ. Есть такой принцип — «не навреди».

Отец Анатолий немного подумал, потом на лице расплылось понимание.

– А, вот как… И правда ведь, — сказал он. — Зря меня, значит, сюда везли. Ну, давайте про духовность, что-ли. Как в Писании сказано: толку с неё как с козла молока, но и вреда, однако ж, тоже никакого.

– Вот именно, — веско подтвердил Рябушинский. — Вот именно.

)(
с митинга

хроники

Зарезали (счастья-то! - новый Копцев народился!) еврея. Вообще-то из ревности. Бытовуха. Но нужно пришить антиссемитизм, а то русские что-то разбаловались, страх потеряли.

Шьют так:

Газета «КоммерсантЪ» приводит слова правозащитника Руслана Линькова, который заявил, что убийство Дмитрия Никулинского было совершено на почве межнациональных отношений. По его словам, студент стал жертвой исключительно благодаря своей внешности, «ярко указывавшей на его национальную принадлежность», и возможно, потому что преподавал в еврейской гимназии. Именно поэтому, считает господин Линьков, удары наносились в лицо, а преступник ничего не похитил, что также характерно для националистов, передает «КоммерсантЪ» слова Линькова.

КЕРООР (Конгресс еврейских религиозных организаций и объединений России) потрясен убийством Дмитрия Никулинского, преподавателя еврейской гимназии Санкт-Петербурга и выражает искренние соболезнования его родным и близким, сообщает официальный сайт организации.

«Мы призываем прокуратуру и МВД расследовать это преступление и сделать достоянием общества суд над преступником. Безнаказанность может привести к эскалации насилия, умножит межэтническую и религиозную рознь. Каковы бы не были мотивы преступления – антисемитизм или другая причина – общество должно знать и сделать все, чтобы подобная трагедия не повторилась», говорится в заявлении Председателя КЕРООР, раввина Зиновия Когана.


Ага. Значит, надо бить сзади и обязательно вытрясать кошелёк. "Только русские дураки не грабят свои жертвы", получается.

Кстати, так оно и есть. Все остальные "приятный бонус" не забывают. И лицом к лицу сходятся, когда десять на одного. Умные, да.

)(
с митинга

+

После перерывчика - продолжение сериала про Лема на АПН.

Константин Крылов. Памяти Станислава Лема. Часть третья.
Социализм с самого начала был «жанром фантастическим» —одним из его источников и составных частей была литературная утопия. У Лема есть все основания считать себя одним из родоначальников «третьей волны соцфантастики».


)(