March 18th, 2013

с митинга

"Великие цели" и право на предательство

В общем-то, тоже банальное, но "проговорить полезно".

Как я замечал, наши путинисты, охранители, а также охранители прошлого (советчики и сталинисты), камлая в пользу режима (нынешнего или одного из прошлых), обычно используют два типа аргументов.

Или (чаще) – начинают взывать к каким-то очень абстрактрым вещам, типа «Родины», «культуры», «исторического пути», «необходимости борьбы с растленным Западом» и прочим абстракциям. В сумме все эти абстракции у них идут под ярлыком «благо России», «исполнение цивилизационной миссии», «сопротивление Антихристу» и чёрт знает что ещё.

Или (реже, но с большим чувством) – ссылаются на собственное благополучие, которым они, по их мнению, обязаны режиму. «Мне лично Путин ничего плохого не сделал, сижу на хорошей должности, денежку получаю, прибарахлился, а все кто против Путина – дураки и неудачники, сами под омоновские дубинки лезут».

То есть у них в любом случае отсутствует СОЛИДАРНОСТЬ СО СВОИМИ. Им дорога только собственная шкура и всякие далёкие абстракции.

Первое понятно, а вот со вторым надо разобраться – чем они им так дороги.

Что характерно в любимых им абстракциях – товарищи совершенно не интересуются их, так сказать, содержательной стороной. «Дайте нам что-нибудь великое», и неважно на самом деле, что именно. При этом от «великого» им всё-таки что-то надо – иначе они бы им так не трясли. Что-то очень конкретное и личное.

Если внимательнее присмотреться к их «великим целям», то всё время обращает внимание то, что очень хочется назвать «мясозакидательством». «Великое» - Революция, Родина, Империя, Миссия – обязательно требует ЖЕРТВ. Жертв нужно будет очень много, иначе величие не величие. Причём о «виновности» жертв речи не идёт – ибо великая цель всё оправдывает. «Аракчеев должен сидеть в пользу региона и политической целесообразности».

Ещё круче высказываются охранители старой закалки – то есть советчики, сталинисты и прочие. Для них миллионы людей, пропущенных через мясорубку – это «объяснимые явления» (кто бы спорил, объяснимые), которые, конечно, «прискорбны», но не так чтобы очень, по сравнению-то с Бомбокосмосом и Тостом Сталина За Русский Народ. Ну и если опять потребуется – значит, так тому и быть, лес рубят – щепки летят. Причём, похоже, лес нужно рубить именно ради щепок.

Кажется на первый взгляд, что в таких людоедских взглядах есть какое-то мрачное величие. Надо же – человек готов пожертвовать миллионами ради какой-то высокой химеры. Пусть даже это химера, но какова сила чувства!

Но тут опять вспомним: товарищам не так уж важна конкретаная химера. Ссылаясь на волю кровожадного божества, они себе его очень плохо представляют. Например, служители секты «СССР-2» практически не интересуются, а каким этот СССР-2 будет. Никто не удосужился даже нарисовать интересную картинку, не говоря о том, чтобы её обсудить. Но вот то, что во имя СССР-2 надо будет давить, давить и давить – с этим они все согласны и это оживлённо обсуждают – кого раздавить.

Похоже, их интерес, как и у охранителей – в самой давке. Точнее сказать, в праве на давку.

На самом же деле речь идёт об очень простой, даже смешной вещи. А именно – товарищи изо всех сил пытаются получить (в собственных глазах, а лучше и в глазах общества) право ПРЕДАВАТЬ СВОИХ. Например, доносить на них властям, или делать им ещё какие-нибудь гадости, которых «от своих» ждать не принято. «Вот и весь секрет».

Дело в том, что традиционная мораль довольно откровенно осуждает именно ПРЕДАТЕЛЬСТВО СВОИХ. Под «своими» понимаются прежде всего кровные родственники, семья, потом родственники дальние, и, наконец, племя, народ. Дальше дело обычно не идёт, но в этой сфере предать своего считается дурным делом. Разумеется, с градациями – отнять еду у ребёнка дяди ради собственной дочки для матери является неприятным, но, в общем, нормальным поступком. Но вот убить отца ради наследства – хотя и понятное, но осуждаемое действие.

Однако всё это верно для людей, для которых, как я уже говорил, существует такая вещь, как СОЛИДАРНОСТЬ. То есть которые её или ощущают (как чувство), или хотя бы признают (как норму и долг).

Люди же, о которых я говорю, не просто не чувствуют солидарности с ближними, а бывает, что и активно их ненавидят. Почему – отдельная история, «тут нужно много говорить». Важен сам факт отсутствия солидарности, особенно племенной: люди, вроде бы принадлежащие к определённому народу, «ничего не чувствуют» к этому народу, и даже наоборот – ненавидят его и им гнушаются.

Но, помимо отсутствия непосредственного чувства солидарности, им хочется имет повод её ещё и не признавать – ни как норму, ни как долг.

А самый простой способ игнорировать такой долг – заявить, что есть долг и выше. «Я служу Революции – и поэтому я предам и убью папу и маму, не говоря уже о противном дедушке». «Заодно и квартирку на себя перепишу». При этом можно позволить себе ещё и роскошь не думать на сознательном уровне о квартирке, а хотеть её подсознательно, фоново - а на сознательном уровне ощущать только долг и правоту.

В общем, «идея Империи» или «Революция» дороги не просто так, а в совершенно конкретном, деловом смысле – как инстанции, дающие ИНДУЛЬГЕНЦИЮ на несолидарность. Ну вот хочется избавиться от папаши, который зажился, но просто его убить как-то нехорошо. А вот ради Революции – можно, и ради Великой Империи тоже. Ради Отечества, кстати, немножко неловко, потому что Отечество слишком уж связано с сам самым «отцом». «Родина» в этом смысле куда лучше: Родина в советском узусе – это как бы такая мамочка, которая подучила детей убить батюшку (т.е. Царя). А уж Великая Империя – это и вовсе Универсальная Индульгенция. Это – по определению – такая штука, во имя которой можно сделать любуют подлость по отношению к своему народу, своим близким, родителям и так далее. Правда, та же инстанция может выписать кому угодно право и тебя самого пустить в распыл, но это уж неизбежный риск, а кто не рискует - тот не пьёт шампанское. (Впрочем, те же товарищи, когда мясорубка докручивается до них самих, начинают обычно очень искренне недоумевать: "да как же так", "меня нельзя", "а нас-то за что" и т.п.)

Это всё, в общем, понятно. Однако интересны подробности – где именно и на каком месте вместо естественной солидарности у них провал.

) позже продолжу (
с митинга

Определение

Ложнопсевдославянский стиль - это та максимальная мера приближения к русскости, которая сейчас считается дозволительной. Причём именно так - псевдоложнославянский. То есть не русский, а именно что "славянский", не натуральный славянский, а "реконструированный" (что даёт приставку "псевдо"), и не просто реконструированный, а прикинутый под некие "коммерческие надобности" (что даёт уже приставку "ложно").

То есть. Надо бы показать, скажем, русский народный костюм. Но русский брать нельзя. Берётся "славянский". Что там славяне эти носили? Что-то беленькое с красненькими какими-то узорчиками везде, и ещё этот, как его, на голове у бабы - кокошник, во. Смотрим. Получается какая-то фигня, сейчас на такое не поведутся. Надо какую-то фишку, что-ли. Ну вот чтобы что-нибудь смешное болталось. На шею чего-нибудь. Бусики там, монисты какие. Ну придумайте, чтоб смешно смотрелось. Ничё, сойдёт.

)(
с митинга

"Производственные отношения"

Одно из неоценённых до сих пор благ, которые нам принесла промышленная революция и эра технологий – это «производственные отношения» между людьми. Которые во многих отношениях выше и лучше – хочется сказать, гуманнее, хотя это слово тут выглядит смешным – «чисто человеческих» отношений.

Собственно, «чисто человеческие отношения» - это страх, зависть и ненависть. Других чувств друг к другу мы испытывать, в общем-то, не можем, да и повода нет. Есть, конечно, такие замечательные вещи, как похоть и родительский инстинкт, каковые, пройдя через ряд фильтров и обработанные т.н. «разумом», в некоторых случах позволяют нам чувствовать к другому человеку что-то иное, но это в основе своей всё-таки «биология», «животное», то есть тоже – нечеловеческое. А чисто человеческие, коммунальные отношения исчерпываются этими тремя: мы друг друга или боимся, или завидуем, или ненавидим, и во всех случаях – стремимся унасекомить. Других людей мы терпим и даже симпатизируем им лишь потому, что они могут помочь нам уничтожить, ограбить или хотя бы унизить каких-нибудь третьих… Исключением является разве что процесс обучения, вполне человеческий и при этом довольно бескорыстный – но чему мы друг друга учим? «Человеческому, слишком человеческому», то есть – тому, о чём мы говорили выше.

И сравните на этом фоне – отношения производственные. Скажем, два человека, обрабатывающие одну и ту же деталь, могут не испытывать друг к другу всех этих милых чувств. Наоборот – каждый другому нужен, и они это понимают. «Уже хорошо». Вот рабочие рядком на конвейере – один вставляет болт, второй гайку закручивает. Они могут друг с другом общаться, но делить-то им, в общем, нечего… Или, скажем, производственное совещание. Вроде и искры летят, и ругань страшная стоит, но, тем не менее, взведённые самолюбия охлаждаются пониманием того, что «проблема есть и её надо решить», причём проблема состоит не в том, что кто-то слишком много о себе возомнил или что еды на всех не хватит – а в том, что надо дать на-гора двести тонн угля, а техника позволяет только сто двадцать, и надо как-то вывернуться. И выворачиваются. «Какая чистота, какое благородство» на фоне обычного человеческого.

Однако сейчас «производственная эра» как раз заканчивается, конвейеры заменяются автоматическими линиями, скоро и производственные совещания целиком и полностью превратятся в обыкновенные схватки за первенство и ресурсы.

И будут ещё наши потомки вспоминать девятнадцатый и двадцатый века как золотые-серебряные, когда у людей «было что-то помимо человеческой природы». «Вместе что-то строили», «проектировали», «гайки крутили», наконец. А не - - -

)(
с митинга

О бессмерных инопланетянах

Великие (ну хорошо, могущественные) космические существа, скорее всего, существуют.

А вот «космических цивилизаций», скорее всего, нет.

Потому что, когда космос и в самом деле становится доступен, тяжкая нужда в совместной жизни уже отпадает. Каждое существо будет располагать достаточными ресурсами, чтобы жить в одиночестве, "ни в чём себе не отказывая".

Тут, конечно, меня спросят, а как же с потребностью в общении. Ну это тоже несложно. Разумы будут «коллективными», только достигнуто это будет не «слиянием индивидов» (это и невозможно, и не нужно), а разделением разума каждого – то сть чего-то вроде полностью контролируемой шизофрении, когда личность сможет порождать нужное ей количество субличностей, заранее программируемых. Располагаться они при этом будут внутри одной головы – хотя некоторым из них можно дать в управление какие-нибудь механические тела, но именно что управляемые извне, чтобы исключить даже саму возможность настоящей автономии. При этом все позитивные ощущения, которые доставляют нам «другие», останутся. Можно будет иметь «идеальную пару» (и не одну, разумеется), «идеальных слуг», «идеального собеседника», «идеальных родителей» и вообще всё что угодно – поскольку все эти сущности, в конечном итоге, будут жить внутри одной головы, и «в случае чего» тихо и благостно растворяться в породившем их сознании.

Возможно, многоголовые и многорукие изображения божеств имели в виду именно эту особенность Великих – которые сюда зачем-то иногда заглядывают. Возможно, для того, чтобы удовлетворять последнюю оставшуюся потребность, которую субличности не вполне удовлетворяют - потребность в обучении. Да, конечно, можно создать "внутреннего несмышлёныша" и учить его всему, что знаешь, но ты всегда будешь помнить, что можешь перекачать в него всю нужную информацию, и это сильно отравляет впечатление. А вот совсем чужой, сырой разум... м-м-м.

И не исключено, что учили они нас ложному. Ради другого удовольствия, которое тоже недоступно субличностям - удовольствия хитрить и обманывать. Ибо самообман - удовольствие специфическое и опасное, а тут - - -

)(
с митинга

"Избегание честной несправедливости" как "российский стиль"

Если говорить о специфическом «стиле власти» в России (не только официальной, но и «народной», «традиционной»), то он определяется системной слабостью власти и опасением кого-то конкретно «обидеть» и взять на себя честную ответственность за эту обиду - и при этом постоянным поиском способов как-нибудь компенсировать недобранное косвенными способами, то есть тайком, исподтишка, и желательно «со всех» (ну, или хотя бы создавая такую иллюзию).

Ну например. Одним из несчастий России является отсутствие майората, когда старшему достаётся всё, младшим – «ну ты понял, иди-гуляй». Это позволяло не дробить драгоценную собственость, удерживать в одних руках огромные владения, и при этом направлять энергию и честолюбие младших сыновей на завования новых владений (все колониальные империи, особенно Британская, были созданы «младшими», которые ехали на войну или в колонии с логунгом «богатство или смерть»). Хотя, конечно, «ежели по человечеству» майорат основан на системной несправедливости. Но это, если угодно, "честная несправедливость". "Так надо".

В России майората не было нигде, начиная с самого верха – то же лествичное право вместо салического, ставшее проклятьем Руси и приведшее её к гибели – и кончая самым низом, на уровне крестьянского двора, когда делёжка отцовского наследства между сыновьями была тяжким и дрязглым делом, с попыткой поделить всё поровну, даже то, что поровну не делится, и как-то «соблюсти справедливость». Собственность распылялась, обессмысливалась, и в конце концов переходила бы к кулакам, если бы не община, которая «многое сглаживала», хотя сглаживание это опять же производилось ценой стагнации и неспособности к развитию.

Или, скажем, избирательное право. На Западе оно было сначала цензовым, и становилось всеобщим долгим, медленным и мучительным путём – фактически скорее подъёмом уровня всего населения до уровня прежних цензов, чем отменой цензов как таковых. Скажем, женское избирательное право: от «Декларации чувств» до Девятнадцатой поправки прошло 74 года [1]. В России избирательного права долго не было вообще, но уж как ввели – понеслось: «бабоньки захотели голо сувать», и очень быстро получили всё и даже немного больше - поскольку «при совдепах» из бабонек сделали мельчайшее начальство и стукачих. Впрочем, это скорее продолжило традицию понизовного бабьего царства, которое в своё время изъело традиционную русскую деревню. Баба-саранчиха, жоркая и наглая, эксплуатирующая и обирающая русского мужика и старших детей ради собственной холи и нахоливания младшеньких-любименьких, розовощёких баловней-папушников, растараканилась по Руси именно благодаря всё той же роковой неспособности установить настоящий западный патриархат, господство Отца и Старшего Сына. Ибо «баба не платит подати и бабу нельзя пороть» (с) Энгельгардт).

Кстати о податях. На Западе налоги собирали прямые и честные - они берутся с человека непосредственно, и он знает, сколько платит. Это приводило к тому, что налогоплательщики всё больше требовали участия в определении того, на что идут их денежки, "нет налога без представительства" и в конечной итоге к завоеванию политических свобод. Российская финансовая система развивалась в сторону косвенных налогов, которые плохо собирались, способствовали обогащению всякой сволочи и делали жизнь куда хуже и тяжелее, чем прямое подушное налогообложение, но были как бы не очень заметны на личном уровне: с человека трясли не так много, а что водка дрянь и штоф всё дороже – так это «жизнь такая, время такое». Апофеозом стало позднесоветское время, когда прямые налоги в большинстве случаев были крайне незначительны (если не считать специальных случаев намеренного издевательства [2]), поскольку с трудящихся брали всё что нужно на уровне «тарифной сетки». Но при этом хотя бы иллюзия того, что «обижены все», сохраняется. В результате даже выгодополучатели советской системы не чувствовали, что они являются таковыми, а искренне считали себя «обиженными на общих основаниях». Поэтому, кстати, «перестройка» и прошла «без сучка, без задоринки»: "советские социальные завоевания" не стали защищать даже те, кому они были реально нужны.

Сейчас мы живём в чудовищно несправедливом мире, в котором «немногим всё, остальным ничего». Но эта несправедливость – вполне искусственная – хорошо декорирована под «естественные процессы» (при Гайдаре её, например, маскировали под «первоначальное накопление»). А так – у нас «плоская налоговая шкала» и прочие «равноправия».

[1] 1848-1922, решение Конституционного суда по поправке.

[2] Типа «налога на бездетность» - «чё, саботажник, в неволе не размножаешься? вот мы с тебя за это шесть процентов возьмём».

)(
с митинга

"Русский народ как старший брат"

К предыдущему.

Известное советское «русский народ – старший брат в семье советских народов» было исключительно лукавой формулой, поскольку понималось русскими и нерусскими очень по-разному.

Нерусские, слыша эту фразу, злились, поскольку в их представлении Старший Брат – это Тот, Кто Получает Всё, непосредственный продолжатель прав Отца. Который сидит в теньке, пьёт чай и распоряжается, а младшие пашут на огороде.

Для русских же «старший брат» - это тот, кто больше всех ломает спину. Кое-какие права у него есть, но эти права ему даны только для того, чтобы он больше работал. Он тащит воз, в котором сидят, свесив ножки, расхряпистая Баба и её любимые Младшенькие, папушники-баловнята. На которых он может крикнуть и даже стукнуть, но которые всегда будут есть лучше, а работать меньше, чем замореный трудами старший брат.

Понятное дело, всё было организовано именно по этой модели (причём у русских отняли даже жалкое право «крикнуть и стукнуть» - нацмены стали неприкосновенны и начальственны во всех смыслах). Но при этом, опять же, сама словесная формула сильно беспокоила как раз тех, кто в телеге ехал. А вдруг старший перестанет себя так странно вести, и начнёт "предъявлять права старшего". "Ой-ой".

Что и предусматривалось теми, кто формулу придумал. «Отличнейше, злее будут».

)(