March 26th, 2015

с митинга

Филологическое

Старшая дочь спросила, что такое "хуепутало".

Я задумался, "как бы это лучше сказать".

Дочка тем временем сформулировала гипотезу:

- Это, наверное, дамочка, которая никак не может запомнить всех своих любовников?

)(
с митинга

Филолого-психологическое

Интересно, почему всех наших заукраинцев так трясёт – именно трясёт – от словосочетания «русский мир»? Прямо-таки до оскала, пены изо рта и фонтана ненависти до небес?

При этом прочие символы из той же серии – начина с Крымнаша и кончая Новороссией – им тоже неприятны, но вот такого извержения всё-таки не вызывают. А вот на этих словах прорывает до ора, до кровавой логореи. Причём даже без какой-либо внешней причины. Просто – как вспомнят эти слова, так сразу и фонтанируют. По принципу – «кошка бросила котят – вот он ваш поганый русский мир бля ебучий бля сука ненавижу бля русский мир бля! русский мир! вот он! вот он ваш поганый вонючий сучий русский мир! Русский Мир бля! сука СУКА СУКА БЛЯ сука бля тебя ебал гад гадить говна вава бяло гадо гадо гадо аа а ааа аааа аАААаааАа аааАААААААА».

С чего бы, казалось? Загадка.

)(
с митинга

Что здесь вызывает зависть - так это тема обсуждения. "Им такое можно"

Оригинал взят у sunja_edu в Благодаря генетике количество моих родственников увеличивается

Давно не выкладывал результаты тестов Ингушского ДНК-проекта. Но вот сегодня в очередной раз заглянул  в т.н. "матч"  (поиск родственников) своей собственной страницы и получил интересные результаты.

Вначале посмотрим 12 маркеров. Это самый простой тест. У меня получилось целых две страницы с родственниками. Это ингуши и ...бацбийцы Грузии! Это достаточно далекое родство. Речь идет пока о сроке в тысячу лет.
12 маркеров
12 маркеров_2


Далее открываю на 25 маркерах. Это уже более близкое родство, но все же не совсем близкое. В списке близких появляются двое чеченцев из тайпов Сярблой/Яй гар и Лешкарой/Шутур гар!
25 маркеров

И наконец 37 маркеров. Остаются три человека: двое из тайпа Эги (Ужахов и Газдиев) и один из тайпа ТIаргимхой (Тимурзиев). Тимурзиев как раз и становится моим самым близким родственником с которым у нас расстояние около 500-600 лет. Значит легенда о трех братьях Эги, Хамхи и Таргим является достоверной.
37 маркеров

с митинга

А РАЗГАДКА ОДНА – БЕЗБЛАГОДАТНОСТЬ. О месте действия романов Тараса Бурмистрова

Что толку гоняться за картинами, если в Систербеке сам куст шиповника на грязном талом снегу, с ягодами, как сгустки крови, на фоне тусклого угасающего неба выглядит так, как нигде больше в мире? Он, правда, затруднился мне объяснить, в чем именно отличие.

Тарас Бурмистров, «Криминальные хроники»



Этот текст бесполезней романов Уальда.

Я имею в виду именно вот этот текст, который у вас перед глазами. Трудно представить себе что-нибудь более бесполезное и трогательно-нелепое, чем размышления о реальной, но недоступной читателю книге.

Увы, но вот так. Автор – имея на то крайне убедительные основания, имя которым нехватка средств – не хочет пополнять своим трудом доходы пиратских библиотек, а продать русскую книгу в электронном формате невозможно (единственный ресурс, где книжки реально продаются – Амазон.ком – принципиально не включает русский язык). Мне, можно сказать, дали почитать рукопись. «По дружбе» – и с обычным в таких случаях условием нераспространения. Так что я остаюсь одним из немногих людей, читавших второй тон бурмистровского «Курортного детектива» - «Криминальные хроники». Учитывая ещё и то, что моя писанина вряд ли порадует даже этих немногих, включая автора книги – это действительно шедевр бесполезности. Зачем читать его? Ну мало ли. Люди иногда находят применение самым странным вещам.

Я читал «Хроники» глухой холодной ночью, в поезде, в плацкартном вагоне – пожилом, сухо поскрипывающем. В полной темноте – светился только экран планшета – под классический стук колёс и храп спящих пассажиров. Это были почти идеальные условия для восприятия данного текста. Правда, ощутимо не хватало шампанского. Наверное, Bollinger.

Покончив с этими важными, но утомительными подробностями, перейдём сразу к делу – то есть к механизму действия благодати и порождаемым ею мирам, один из которых и описывается в бурмистровских романах.

Для этого мне придётся изложить ряд вещей, которые и так известны (хотя и не обязательно приняты как истинное) всякому образованному человеку. Поэтому несколько следующих абзацев можно списать на моё занудство и спокойно пропустить.

Итак. Благодать, увы, существует объективно. Хуже того, энергия благодати превосходит всё то, что мы называем «реальностью». Не вдаваясь в подробности, её можно представить себе как невидимый свет или силу, исходящую из надмирного источника и входящую в наш мир – или в «наши миры» - через тот путь, который соединяет realia и realiora (проще говоря, «от Отца через Сына» - мы все образованные люди и понимаем, что спор о филиокве есть спор недолёта с перелётом).

Мир – или составляющие его частицы – могут принимать или отвергать эту силу, в чём и состоит так называемая свобода. Если опуститься до физических аналогий, то это можно представить себе как поле, от которого частицы отталкиваются или к которому притягиваются, в зависимости от заряда. Некоторые стремятся к источнику благодати, некоторые ею же отбрасываются на периферию, во тьму внешнюю. Это зависит не от самой благодати, а от заряда частиц. Из чего сразу следует, что фаворский свет и пламя ада – это одно и то же, а также и единственность материального мира.

Первое очевидно. Частицы, заряженные, так сказать, отрицательно, стремятся к источнику поля, к Свету, хотя и не сливаются с ним – примерно по тем же причинам, по которым орбитальные электроны не падают на ядро атома. Их сонмы образуют оболочки так называемых высших миров. В свою очередь, частицы, заряженные положительно, то есть подобные самому источнику поля (в чём можно усмотреть суть гордыни: они как бы богоподобны), от него отталкиваются, и чем сильнее они заряжены, тем дальше их отбрасывает. Однако совсем уж гордо удалиться во тьму внешнюю они всё же не могут, так как причина их бытия находится в том же источнике. Эта постоянная нужда в том, что тебе в буквальном смысле слова противно, и составляет самую суть адских мучений. Которые являются одновременно «физическими» и «духовными» - впрочем, для того состояния, в котором они находятся, разницы нет.

Чем-то вроде перегородки между «светом внутренним» и «тьмой внешней» является так называемый материальный мир.

Материей мы называем частицы, равнодушные к собственной форме. Из материи можно «слепить что угодно». Относительно благодати материя нейтральна, так что её можно определить как «неопределённое», а точнее – как «неопределившееся» и в этом упорствующее. Материальный мир в целом - это neutrum, своего рода Швейцария, настаивающая на своём праве оставаться нейтральной. Как и Швейцария, материальный мир существует и не разграбляется (как бывало – см. второй стих Берешит) потому, что оба мира, которые она разделяет, слишком много в него вложили. Впрочем, это - в сторону.

Несколько слов об обитателях этого мира, то есть о нас. То, что соединение души с телом является чудом, очевидно. Целью этого чуда является встреча душ, которые, в силу разницы ориентаций, в принципе не могли бы встретиться в обычных духовных мирах. В частности, тут возможна встреча блага со злом и выбор между ними: нейтральность носителя души делает возможным для неё избрание принципа бытия. Посмертно изменить уже ничего нельзя – по крайней мере, в этом отношении.

Разумеется, представление о «посмертном суде» являются метафорой. Благодать – это простая сила, а сила не судит. Более того, нет инстанации, которая вела бы счёт дурным и хорошим поступкам – да и что такое «хорошее» и «дурное»? Сила реагирует непосредственно на то, чем душа является. Не на то, что ты сделал, а на то, чем ты стал. Из чего следует многое, о чём самое время помолчать.

Вопрос о том, куда попадают души после смерти, настолько хорошо исследован, насколько это вообще возможно для живущих. Собственно, мест таких много – это все миры, располагающиеся за пределами материального. Нас интересует один из них, в каком-то смысле ближайший к нам.

Вернёмся к образу материи-перегородки. Очевидно, что по обе стороны её что-то есть, и это - некие «две ближайшие реальности». Скорее всего, эти ближайшие реальности будут обладать какими-то свойствами, напоминающими материальный мир. Можно ожидать, что там будут существовать хотя бы формы вещей, а может быть, и их более-менее полноценные аналоги. Один из этих миров будет условно «светлым», другой условно «тёмным». Условно – потому что и Рай, и Лимб всяко приятнее нашей грешной земли.

«Светлый» мир – именуемый некогда Земным Раем – сейчас закрыт для людей. Всё же какие-то воспоминания о нём остались. Это мир доброй природы – что для нас звучит оксюмороном. Ничего человеческого – например, архитектуры – там нет, да и не нужно, благоустройство там естественное. Стоят ли там два дерева – Бог весть, мы не об этом. Нас сейчас интересует иное место. А именно - «тёмный» сосед материального мира. Вслед за католиками и Данте назовём его Лимбом.

Католическое вероучение определяет Лимб как место пребывания праведных душ, не просвещённых словом Христа. Туда отправляются души некрещённых младенцев, добрых язычников, нехристианских философов и мыслителей и прочих неплохих, в общем-то, людей, однако ж не католиков. Спишем это на конфессиональную заинтересованность. Однако принцип понятен: в Лимб попадают те частицы –прежде всего души людей – которые не отталкиваются от (или, если угодно, «не отрицаются») благодати, но и недостаточно тянутся к ней. Речь при этом не идёт о теплохладности и равнодушии, нет. Скорее это те, на ком божественная механика даёт сбой. Духовные учителя разных традиций объясняют этот сбой «привязанностью к формам» - то есть стремлением не к чистому благу, а к каким-то его конкретным проявлениям, может быть и прекрасным, но ограниченным, а то и с примесью зла. Пристрастие к ограниченным формам объясняют, в свою очередь, сложными случаями всё той же гордыни. Но, возможно, дело обстоит сложнее – и существуют силы помимо благодати. Хотя и это – в сторону.

Как выглядит Лимб?

Описаний этого места в литературе достаточно. Данте я уже упоминал. Если отойти на мифологически значимое расстояние, то Элизиум греков располагается там же. Валинор Толкиена является вариацией той же темы. Но и какой-нибудь скромный
андерсоновский «цветник женщины, которая умела колдовать», является частичкой всё того же мира. Так что материала хватает; выделим общее.

Прежде всего: в отличие от адских пространств, расстилающихся непосредственно за его пределами, Лимб – спокойное, цивилизованное место, не лишённое своей приятности. Души в Лимбе не испытывают мучений – ну разве что по собственной воле или из-за собственных действий. «Вечный покой» или «последний приют» - это сюда.

Очень важно, что в Лимбе существует человеческая культура. Например, та же архитектура: Лимб застроен красивыми зданиями, дворцами, замками. Даже у сурового Данте обитатели Лимба живут в замке с семью вратами, среди облагороженной природы – без райских волшебств, зато вип-класса. Примерно то же рисуют другие авторы, взявшиеся за описание «потустороннего мира» соответствующего типа. Это всегда города, городки, отдельные поселения – но не жизнь в норе или на открытом воздухе.

Стоит отметить некоторую архаичность Лимба. Новые веяния заглядывают туда не часто, так что общий стиль этого места – «уютная старина».

Далее: обитатели Лимба не знают материальной нужды и необходимости трудиться. Продукты и вещи всегда имеются в наличии, а услуги оказываются непонятно кем. Возможно, присмотревшись к этим безликим услужающим существам, обитателям Лимба стало бы не столь уютно – но они не хотят, да и не могут к ним присмотреться.

Тем не менее, особым весельем Лимб не отличается. Общее настроение его обитателей – тихая печаль, иногда томная, иногда светлая, но в целом именно печаль, а не радость. Связано это с тем, что в настоящей радости всегда присутствует частичка благодати, а с благодатью в Лимбе небогато, по описанным выше причинам.

С этим связано последнее (но не по важности) обстоятельством: обитатели Лимба не то чтобы совсем лишены памяти и самосознания, но испытывают со всем этим проблемы. Они плохо помнят себя – хотя навыки, умения, прочитанные книги, пережитые страсти и тому подобное у них обычно остаются. Многие из них не отдают себе отчёта в том, что умерли. Некоторые об этом догадываются – но в основном затем, чтобы с ещё большей страстью возжелать, чтобы всё вокруг них было таким, каким было при жизни – ну или мечталось при жизни.

Чтобы составить впечатление о том, как выглядит Лимб для его нового обитателя, стоит освежить в памяти финал известного булгаковского романа, главный герой которого – вместе с любимой – отправляются именно туда, на Заслуженный Отдых:

«…О, трижды романтический мастер, неужто вы не хотите днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта? Неужели ж вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером? Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда. Там ждет уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят, а скоро они потухнут, потому что вы немедленно встретите рассвет. […]
Мастер и Маргарита увидели обещанный рассвет. Он начинался тут же, непосредственно после полуночной луны. Мастер шел со своею подругой в блеске первых утренних лучей через каменистый мшистый мостик. Он пересек его. Ручей остался позади верных любовников, и они шли по песчаной дороге.
– Слушай беззвучие, – говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, – слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, – тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.»

После этого очень длинного вступления можно, наконец, приступить к краткому обсуждению бурмистровских романов – «Курортного детектива» и «Криминальных хроник». Действие которых происходит – по воле автора или вопреки, не столь важно – именно в Лимбе. Точнее, в одном из его доменов. В городе Систербеке, потустороннем двойнике российского Сестрорецка.

Оговорюсь сразу. Автор нигде и никогда подобного не утверждает. Более того – он вряд ли согласится с моей интерпретацией. Хотя символы и знаки Лимба разбросаны по тексту щедрой рукой.

Начнём с имени города. Старинное шведское название очень соответствует общему стилю Лимба: архаика там в чести, а вот Россия – не очень. Точнее, России в том мире нет. Или есть – но где-то далеко, ненужная и неинтересная. Разумеется, это с точки зрения систербекцев – поскольку у них Россия ассоциируется с покинутой жизнью. Судя по всему - не блестящей. Где-то была и Европа – оттуда тоже умирают сюда, хотя и с меньшей охотой.

Очень тонко – и зловеще – звучит слово «курорт», вынесенное на обложку первой книги. В реальном Сестрорецке действительно есть курортная зона (бывшая Канонерская слобода). Однако здесь «курорт» символизирует ровно то, о чём шептала Мастеру Маргарита: Место Покоя.

Топонимика города соответствует обычной стилистике Лимба. В бурмистровском Систербеке есть улица Безблагодатная и рядом Безотрадная. В центре города находится огромное озеро (оно есть и в реальном Сестрорецке, но это в данном случае неважно), которое «превращает город в остров, зажатый между двумя побережьями, морским и озерным» - то, античный «остров Счастливых» и воспетый Рильке

«тот слепой огромный серый пруд,
что над своим далеким дном повис,
как ливневое небо над землею».

Систербек Бурмистрова – довольно населённая область Тьмы. В нём проживает около тридцати, а то и пятидесяти человек. Для Лимба это очень много. Остальные – те самым серые тени, присматриваться к которым нежелательно. Они возникают и исчезают, когда это нужно истинным систербекцам. Главный герой Бурмистрова, Лунин, часто гуляет по абсолютно пустому городу. Он и есть пустой: мнимая часть населения, когда от неё ничего не требуется, не утруждает себя присутствием. Ну так это и правильно.

Настоящие люди в Систербеке живут во дворцах – в соответствии со вкусами, комплексами и страхами каждого из них. Главный герой, к примеру, устраивается в доме, который ему сперва удобно воспринимать как чужой. Однако через какое-то время он обнаруживает, что это дом писателя – вплоть до открывшегося чердака с письменным столом, горой рукописей (разумеется, чужих) и пачкой чистой бумаги с чернильницей – насколько можно понять, c невысохшими чернилами. А незваный гость обнаруживает вего винном баре шамбертен 1911 года, что окончательно примиряет героя с его обиталищем.

Остальные живут примерно так же, что выглядит иногда весьма экстравагантно – поскольку пластичная реальность Лимба приспосабливается к подлинным желаниям людей, а не к их представлениям о приличном и полагающемся. Бурмистров тщательно выписывает ряд забавных и страшноватых интерьеров и гротескных сцен, в них разыгрывающихся. Чего стоит, например, «хозяин города», сидящий посреди огромного пустого дворца на высокой стремянке перед книжным шкафом и увлечённо читающий толстый фолиант. Сцена, практически повторяющая честертоновскую из «Возвращения Дон-Кихота», но герой Честертона изначально заявлен как фрик, его так и воспринимают - а герои Бурмистрова не видят в происходящем ничего удивительного. Как и в том, что личные покои «хозяина» представляют собой абсолютно точную копию комнаты в студенческой общаге. Впрочем, реальность Систербека вообще довольно пластична и может измениться от любого сильного чувства. Дворец может сгореть от гнева человека, из него выходящего – и угли на пепелище не погаснут очень и очень долго… Только полная невозмутимость героев и принятие ими ситуации спасает положение. Читатель может долго, очень долго принимать происходящее за нечто посюстороннее – благо, автор всегда предоставляет ему такую возможность.

При всём при том не стоит думать, что обитатели потустороннего города контролируют ситуацию в нём. Они и себя-то не контролируют – в силу тяжких проблем с памятью и волей. Они существуют, не испытывая особенных нужд и тягот, кроме одной – как объяснить себе, кто они и что они тут делают. Из этого рождаются многие недоразумения. Например, политика. Да, и в Лимбе бывает «политическая жизнь». Разумеется, она по большей части имитируется всё теми же услужающими духами, в случае нужды угодливо составляющими толпу, а то и «революционные массы». Реальная же борьба, разумеется, ведётся между настоящими жителями и имеет характер гиньоля – поскольку преследует отнюдь не политические цели, а попытку прояснения сумрака собственного сознания через выяснение отношений. В принципе, такой метод иногда работает и в нашем мире. Не буду продолжать – потому что обсуждать сюжетные перипетии в отсутствии текста по меньшей мере некрасиво.

Теперь два вопроса. Обе книги обозначены как «романы о преступлении». Но каким образом в царстве мёртвых возможно преступление? И какие цели мог бы преследовать столь странный акт?

Вот здесь могла бы начаться, собственно, рецензия. Её, к сожалению, не будет – до той поры, пока второй том не станет доступен. Будем надеяться, что это когда-нибудь произойдёт. При нашей жизни здесь, по крайней мере. Впрочем, возможно, что в Систербеке роман уже издан – скорее всего, в качестве криминальной хроники без кавычек.

Закончу цитатой, имеющией самое непосредственное отношение к сказанному.

«Он взял прекрасный плотный конверт на кнопке, с золоченым названием министерства вверху обложки. Пониже ее красовался роскошный куст шиповника на рыхлом сером снегу. С колючих ветвей его стекали капли крови, застывшие на холоде, покрытые инеем.»


)(