?

Log in

No account? Create an account

Всеобщий синопсис или Система мнений


Previous Entry Share Flag Next Entry
К юбилею одного важного события
с митинга
krylov
Сорок лет назад, в 1975 году, сельским жителям СССР наконец-то решили выдавать паспорта - запретив, правда, принимать их в городах на работу.

По этому поводу в "Коммерсанте" пять лет назад появилась большая статья. Ввиду важности темы я републикую её полностью, выделения мои.

35 лет назад, в 1974 году, сельским жителям СССР наконец-то решили выдавать паспорта, запретив, правда, принимать их в городах на работу. Обозреватель "Власти" Евгений Жирнов восстановил историю борьбы советского руководства за сохранение отмененного столетием ранее крепостного права.


"Возникла необходимость более точного учета"

Когда советские школьники разучивали стихи про "краснокожую паспортину", многим из них строки Маяковского напоминали о том, что их родители при всем желании не могут получить "дубликат бесценного груза", поскольку деревенским жителям он по закону не полагался. А также о том, что, собираясь поехать из родного села куда-нибудь дальше райцентра, каждый колхозник был обязан обзавестись удостоверяющей его личность справкой из сельсовета, действовавшей не более тридцати дней. И что давали ее исключительно с разрешения председателя колхоза, чтобы пожизненно записанный в его ряды крестьянин не вздумал оставить коллективное хозяйство по собственному желанию.

Одни селяне, в особенности те, кто имел многочисленных городских родственников, стыдились своего ущербного положения. А другие о несправедливости советских законов даже не задумывались, поскольку никогда за всю жизнь не покидали родной деревни и окружавших ее полей. Впрочем, как и многие поколения их предков. Ведь именно такой привязанности к родным очагам добивался Петр I, когда три века назад вводил в обиход неведомые прежде паспорта. Царь-реформатор с их помощью пытался создать полноценную налоговую и рекрутскую систему, а также искоренить праздношатания по Руси. Однако речь шла не столько о поголовном учете подданных империи, сколько о тотальном ограничении свободы передвижений. Даже с позволения собственного барина, имея письменное разрешение от него, крестьяне не могли отъехать от родной деревни далее чем на тридцать верст. А для более далеких путешествий требовалось выправлять паспорт на бланке, за который с екатерининских времен требовалось еще и уплатить немалые деньги.

Позднее свободы передвижения лишились и представители других сословий русского общества, включая дворян. Но все же главные ограничения касались крестьян. Даже после отмены крепостного права без согласия сельского общества, подтверждавшего, что за просителем паспорта нет ни недоимок по податям, ни задолженностей по повинностям, получить паспорт было невозможно. А для всех сословий существовала регистрация паспортов и видов на жительство в полиции, аналогичная знакомой всем современной регистрации. Паспорта, правда, довольно легко подделывали, а от их регистрации во многих случаях почти легально уклонялись. Но все же учет обывателей значительно облегчал контроль за ними и всю сыскную работу полиции.

Так что не было ничего удивительного в том, что и при новой, революционной власти милиция решила упростить себе жизнь путем тотального учета граждан. Ведь после окончания Гражданской войны и введения новой экономической политики началось не только оживление частного бизнеса и торговли, но и массовое перемещение граждан, ищущих лучшей доли. Однако рыночные отношения подразумевали и наличие рынка труда со свободно перемещающейся рабочей силой. Поэтому предложение НКВД в Совнаркоме встретили без особого энтузиазма. В январе 1923 года нарком внутренних дел Александр Белобородов жаловался в ЦК РКП(б):

"С начала 1922 года перед Н.К.В.Д. встал вопрос о необходимости изменения существующего порядка о видах на жительство. Декрет ВЦИК и СНК от 28/VI-19 г. определял лишь введение трудовых книжек в городах Петрограде и Москве, а в остальных частях Республики никакие документы этим декретом не вводились и лишь косвенно указывалось (ст. 3 этого декрета) на существование паспорта, по предъявлению которого и выдавалась трудкнижка. С введением Н.Э.П. отпал смысл выдачи трудкнижек в Москве и Петрограде и вместе с тем, в связи с установлением частного товарооборота и частного производства, возникла необходимость более точного учета городского населения, а следовательно, и необходимость введения того порядка, при котором учет мог бы быть полностью обеспечен. Кроме того, практика децентрализованной выдачи документов на местах показала, что документы эти выдавались крайне разнообразные и по существу, и по форме, причем выданные удостоверения настолько просты, что подделка их не представляет никакого затруднения, что, в свою очередь, крайне затрудняет работу розыскных органов и милиции. Учитывая все изложенное, НКВД разработал проект положения, который после согласования с заинтересованными ведомствами 23 февраля 22 г. был внесен в СНК на утверждение. В Малом Совнаркоме в заседании от 26 мая 22 г. признано введение единого вида на жительство в РСФСР нецелесообразным".

После долгих мытарств по инстанциям вопрос о паспортах добрался до высшего законодательного органа — Президиума ВЦИК, но и там его отклонили. Но Белобородов настаивал:

"Потребность в установленном документе — удостоверении личности так велика, что на местах уже приступили к решению вопроса по-своему. Проекты разработали Петроград, Москва, Турк-Республика, Украина, Карельская Коммуна, Крымская Республика и целый ряд губерний. Допущение разнообразных типов удостоверений личности для отдельных губерний, областей чрезвычайно затруднит работу административных органов и создаст много неудобств для населения".

В ЦК тоже не сразу пришли к единому мнению. Но в конце концов решили, что контроль важнее рыночных принципов, и с 1 января запретили дореволюционные документы, а также любые другие бумаги, использовавшиеся для подтверждения личности, включая трудовые книжки. Вместо них вводилось единое удостоверение личности гражданина СССР.

"Число задержанных было очень значительным"

Однако на деле паспортизация та и не была проведена, и все свелось к справкам установленного образца из домоуправлений, с помощью которых наладить реальный контроль за перемещениями граждан так и не удалось. Комиссия Политбюро, в 1932 году рассматривавшая вопрос о паспортизации страны, констатировала:

"Порядок, установленный декретом ВЦИК от 20.VI.1923 г., измененный декретом от 18.VII.1927 г., являлся настолько несовершенным, что в данное время создалось следующее положение. Удостоверение личности не обязательно, за исключением "случаев, предусмотренных законом", но такие случаи в самом законе не оговорены. Удостоверением личности является всякий документ вплоть до справок, выданных домоуправлением. Этих же документов достаточно и для прописки, и для получения продовольственной карточки, что дает самую благоприятную почву для злоупотреблений, поскольку домоуправления на основании ими же выданных документов сами производят прописку и выдают карточки. Наконец, постановлением ВЦИКа и Совнаркома от 10.XI.1930 года право выдачи удостоверений личности было предоставлено сельсоветам и отменена обязательная публикация об утере документов. Этот закон фактически аннулировал документацию населения в СССР".

Вопрос о паспортах возник в 1932 году не случайно. После сплошной коллективизации сельского хозяйства началось массовое бегство крестьян в города, что усугубило нараставшие год от года продовольственные трудности. И именно для очистки городов, прежде всего Москвы и Ленинграда, от этого пришлого элемента предназначалась новая паспортная система. Единый документ, удостоверяющий личность, вводился в городах, объявленных режимными, и паспортизация служила одновременно способом их очистки от беглых крестьян. Паспорта, правда, не выдавали не только им, а еще и недругам советской власти, лишенным избирательных прав, неоднократно судимым уголовникам, а также всем подозрительным и социально чуждым элементам. Отказ в выдаче паспорта означал автоматическое выселение из режимного города, и за первые четыре месяца 1933 года, когда проходила паспортизация двух столиц, в Москве убыль населения составила 214 700 человек, а в Ленинграде — 476 182.

В ходе кампании, как водится, случались многочисленные ошибки и перегибы. Так, Политбюро указало милиции, что старикам, дети которых получили паспорта, их тоже следует выдавать, даже несмотря на принадлежность до революции к имущим и правящим классам. А для поддержания антирелигиозной работы разрешили паспортизировать бывших священнослужителей, добровольно отказавшихся от сана.

В трех крупнейших городах страны, включая тогдашнюю столицу Украины Харьков, после паспортизации улучшилась не только криминальная обстановка, но и стало меньше едоков. И снабжение паспортизированного населения пусть и не слишком существенно, но улучшилось. На что не могли не обратить внимание главы других крупных городов страны, а также окружавших их областей и районов. Вслед за Москвой паспортизацию провели в стоверстной зоне вокруг столицы. А уже в феврале 1933 года в список городов, где проводилась первоочередная паспортизация, включили, к примеру, строящийся Магнитогорск.

По мере расширения списка режимных городов и местностей ширилось и противодействие населения. Граждане СССР, оставшиеся без паспортов, обзаводились липовыми справками, меняли биографии и фамилии и перебирались в места, где паспортизация только предстояла и можно было попытать счастья еще раз. А многие приезжали в режимные города, жили там нелегально и добывали себе пропитание, работая на дому по заказам разнообразных артелей. Так что даже после окончания паспортизации очистка режимных городов не прекращалась. В 1935 году глава НКВД Генрих Ягода и прокурор СССР Андрей Вышинский докладывали в ЦК и Совнарком о создании внесудебных "троек" для нарушителей паспортного режима:

"В целях быстрейшей очистки городов, подпадающих под действие ст. 10 закона о паспортах, от уголовных и деклассированных элементов, а также злостных нарушителей Положения о паспортах, Наркомвнудел и Прокуратура Союза СССР 10 января 1935 г. дали распоряжение об образовании на местах специальных троек для разрешения дел указанной категории. Это мероприятие диктовалось тем, что число задержанных лиц по указанным делам было очень значительным, и рассмотрение этих дел в Москве в Особом Совещании приводило к чрезмерной затяжке рассмотрения этих дел и к перегрузке мест предварительного заключения".

На документе Сталин написал резолюцию: ""Быстрейшая" очистка опасна. Надо очищать постепенно и основательно, без толчков и излишнего административного восторга. Следовало бы определить годичный срок окончания чисток".

К 1937 году всестороннюю чистку городов в НКВД сочли завершенной и докладывали в Совнарком:

"1. По СССР выданы паспорта населению городов, рабочих поселков, районных центров, новостроек, мест расположения МТС, а также всех населенных пунктов в пределах 100-километровой полосы вокруг гг. Москвы, Ленинграда, 50-километровой полосы вокруг Киева и Харькова; 100-километровой Западно-Европейской, Восточной (Вост. Сибирь) и Дальне-Восточной пограничной полосы; эспланадной зоны ДВК и острова Сахалина и рабочим и служащим (с семьями) водного и железнодорожного транспорта.

2. В остальных сельских не паспортизованных местностях паспорта выдаются лишь населению, уходящему на отходничество, на учебу, на лечение и по другим причинам".

Собственно, это и было второй по очередности, но главной по смыслу целью паспортизации. Оставшееся без документов сельское население не могло покинуть родных мест, поскольку нарушителей паспортного режима ожидали "тройки" и тюремное заключение. А получить справку на выезд для работы в городе без согласия правления колхоза было абсолютно невозможно. Так что крестьяне, как и во времена крепостного права, оказались намертво привязанными к родным очагам и должны были наполнять закрома родины за жалкие выдачи зерна на трудодни или вовсе бесплатно, поскольку никакого другого выбора им попросту не оставили.

Паспорта дали лишь крестьянам в приграничных запретных зонах (в число этих крестьян в 1937 году вошли колхозники из закавказских и среднеазиатских республик), а также жителям сельских местностей присоединенных к СССР Латвии, Литвы и Эстонии.

"Такой порядок ничем не оправдан"

В последующие годы паспортная система лишь ужесточалась. Вводились ограничения на проживание в режимных городах для всех нетрудовых элементов, за исключением пенсионеров, инвалидов и иждивенцев трудящихся, что на деле означало автоматическое лишение прописки и выселение из города любого человека, потерявшего работу и не имеющего работающих близких. Появилась и практика закрепления на тяжелых работах путем изъятия паспортов. Например, с 1940 года у шахтеров в отделах кадров изымали паспорта, выдавая вместо них специальные удостоверения, обладатели которых не могли ни устроиться на новую работу, ни покинуть определенные им места проживания.

Естественно, народ искал лазейки в законах и пытался вырваться на свободу. Главным способом оставить родной колхоз стала вербовка на еще более тяжелые работы — лесозаготовки, разработку торфа, строительство в отдаленных северных районах. Если сверху спускалась разнарядка на рабочую силу, председатели колхозов могли только тянуть волынку и оттягивать выдачу разрешительных документов. Правда, паспорт завербованному выдавался лишь на срок действия договора, максимум на год. После чего бывший колхозник всеми правдами и неправдами пытался продлить договор, а там и перейти в разряд постоянных работников своего нового предприятия.

Еще одним действенным способом получения паспорта стала ранняя отправка детей на учебу в фабрично-заводские училища и техникумы. В колхоз добровольно-принудительно записывали всех живущих на его территории, начиная с шестнадцати лет. И фокус заключался в том, чтобы подросток поступил учиться в 14-15 лет, а уже там, в городе, получил паспорт.

Однако самым надежным средством избавления от колхозной кабалы многие годы оставалась служба в армии. Отдав родине патриотический долг, сельские парни толпами шли на заводы, стройки, в милицию, оставались на сверхсрочную службу, лишь бы не возвращаться домой, в колхоз. Причем родители их всячески в этом поддерживали.

Казалось бы, конец колхозного ига должен был наступить после смерти Сталина и прихода к власти любящего и понимающего крестьянство Хрущева. Но "дорогой Никита Сергеевич" не сделал для изменения паспортного режима на селе ровным счетом ничего, видимо, понимая, что, получив свободу передвижения, крестьяне перестанут работать за гроши. Ничего не изменилось и после смещения Хрущева и перехода власти к триумвирату — Брежневу, Косыгину и Подгорному. Ведь стране по-прежнему требовалось много дешевого хлеба, а получать его иначе, как эксплуатируя крестьян, давно уже разучились. Именно поэтому в 1967 году предложение первого заместителя председателя Совмина СССР и главного ответственного за сельское хозяйство Дмитрия Полянского первыми лицами страны было встречено в штыки.

"Согласно действующему законодательству,— писал Полянский,— выдача паспортов в нашей стране распространяется только на лиц, проживающих в городах, районных центрах и поселках городского типа (в возрасте 16 лет и старше). Те, кто живет в сельской местности, не имеют права на получение этого основного документа, удостоверяющего личность советского гражданина. Такой порядок в настоящее время ничем не оправдан, тем более что на территории Латвийской, Литовской и Эстонской ССР, Московской и Калининградской областей, некоторых районов Казахской ССР, Ленинградской области, Краснодарского и Ставропольского краев и в пограничной зоне паспорта выдаются всем проживающим там, независимо от того, горожане они или деревенские жители. Кроме того, по сложившейся практике паспорта выдаются и гражданам, проживающим в сельской местности, если они работают в промышленных предприятиях, учреждениях и организациях или на транспорте, а также материально-ответственным работникам в колхозах и совхозах. По данным Министерства охраны общественного порядка СССР, число лиц, проживающих сейчас в сельской местности и не имеющих права на паспорт, достигает почти 58 млн человек (в возрасте 16 лет и старше); это составляет 37 процентов всех граждан СССР. Отсутствие паспортов у этих граждан создает для них значительные трудности при осуществлении трудовых, семейных и имущественных прав, поступлении на учебу, при получении различного рода почтовых отправлений, приобретении товаров в кредит, прописке в гостиницах и т. п... Одним из главных доводов нецелесообразности выдачи паспортов гражданам, проживающим в сельской местности, являлось стремление сдержать механический рост городского населения. Однако проведенная в указанных выше союзных республиках и областях паспортизация всего населения показала необоснованность имевшихся на сей счет опасений; она не вызвала дополнительного притока населения из деревни в город. К тому же такой приток можно регулировать и при наличии паспортов у сельских жителей. Нынешний порядок паспортизации, ущемляющий права советских граждан, проживающих в деревне, вызывает у них законное недовольство. Они справедливо считают, что такой порядок означает для значительной части населения ничем не обоснованную дискриминацию, с которой надо покончить".

При голосовании по предложенному Полянским постановлению Политбюро самые маститые его члены — Брежнев и Суслов — проект не поддержали, а не менее влиятельный Косыгин предложил обсудить вопрос дополнительно. А после возникновения разногласий, по заведенному Брежневым порядку, любая проблема снималась с рассмотрения на неопределенное время.

Однако вопрос возник снова два года спустя, в 1969 году, причем поднял его министр внутренних дел СССР Николай Щелоков, столкнувшийся, как и его предшественник Белобородов, с необходимостью организации точного поголовного учета всех граждан страны. Ведь если на каждого паспортизованного гражданина страны в милиции вместе с его данными хранилась фотография, то опознать совершивших преступления гастролеров из сел не представлялось возможным. Щелоков, правда, попытался представить дело так, будто речь идет о выдаче новых паспортов всей стране, в ходе которой можно устранить и несправедливость в отношении крестьян.

"Издание нового Положения о паспортной системе в СССР,— говорилось в записке МВД в ЦК КПСС,— вызывается также необходимостью иного подхода к решению ряда вопросов, связанных с паспортной системой, в связи с принятием новых уголовного и гражданского законодательств. Кроме того, в данное время согласно существующему Положению паспорта имеют только жители городских местностей, сельское население их не имеет, что создает для жителей села большие трудности (при получении почтовых отправлений, приобретении товаров в кредит, выезде по туристским путевкам за границу и т. п.). Происшедшие в стране изменения, рост благосостояния сельского населения и укрепление экономической базы колхозов подготовили условия для выдачи паспортов и сельскому населению, что приведет к устранению различий в правовом положении граждан СССР в части документирования их паспортами. Вместе с тем ныне действующие паспорта, изготовляемые по образцам, утвержденным еще в тридцатых годах, морально устарели, их внешний вид и качество вызывают справедливые нарекания трудящихся".

Щелоков входил в ближайшее окружение Брежнева и мог рассчитывать на успех. Однако теперь уже Подгорный, который голосовал за проект Полянского, выступил резко против: "Это мероприятие несвоевременно и надуманно". И вопрос с паспортизацией колхозников снова повис в воздухе.

Лишь в 1973 году дело сдвинулось с мертвой точки. Щелоков вновь направил в Политбюро записку о необходимости изменения паспортной системы, которую поддержали все руководители КГБ, прокуратуры и органов юстиции. Могло показаться, что единственный раз за всю историю СССР советские правоохранительные органы защищали права советских граждан. Но это только казалось. В отзыве отдела административных органов ЦК КПСС, курировавшем армию, КГБ, МВД, прокуратуру и судебные органы, говорилось:

"По мнению МВД СССР, назрела необходимость по-новому решить ряд вопросов паспортной системы в стране. В частности, предлагается паспортизировать не только городское, но и все сельское население, которое в настоящее время паспортов не имеет. Это касается 62,6 миллиона жителей сельской местности в возрасте старше 16 лет, что составляет 36 процентов к численности всего населения такого возраста. Предполагается, что паспортизация сельских жителей улучшит организацию учета населения и будет способствовать более успешному выявлению антиобщественных элементов. Вместе с тем следует иметь в виду, что осуществление этого мероприятия может повлиять в отдельных местностях на процессы миграции сельского населения в города".

Созданная для подготовки паспортной реформы комиссия Политбюро учитывала интересы всех сторон, работала неспешно и подготовила свои предложения лишь в следующем, 1974 году:

"Полагали бы необходимым принять новое Положение о паспортной системе в СССР, поскольку действующее сейчас Положение о паспортах, утвержденное в 1953 году, в значительной мере устарело и некоторые установленные им правила требуют пересмотра... Проектом предусматривается выдавать паспорта всему населению. Это создаст более благоприятные условия для осуществления гражданами своих прав и будет способствовать более полному учету движения населения. При этом для колхозников сохраняется существующий порядок приема их на работу на предприятия и стройки, т. е. при наличии справок об отпуске их правлениями колхозов".

В результате колхозники ничего, кроме возможности доставать из штанин "краснокожую паспорту", так и не получили. Зато на проходившем в том же 1974 году в Хельсинки совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе, где вопрос о правах человека в СССР дебатировался достаточно остро, никто не мог бросить упрек Брежневу, что у него шестьдесят миллионов человек лишены свободы передвижения. А то, что они как работали при крепостном праве, так и продолжали работать за гроши, оставалось второстепенной деталью.


)(
Tags:

Recent Posts from This Journal



(Deleted comment)
Журнал "Коммерсантъ Власть" №14 от 13.04.2009, стр. 54

"... запретив их принимать н работу" - потрясающе! У меня двое родственников из села переехали в город в конце 60-х. Причем без направления в армию или на учебу. Сначала уехали, а потом, уже работая на заводе, повышали квалификацию. Так я и чувствовала, что у них есть какая-то очень интересная полудетективная история получения паспортов, а не скучная бюрократия - пришел в сельсовет и получил. Но они об этом конечно молчали, потому что боялись страшных комиссаров. Ой, как интересно! Там же наверняка есть Страшная Правда, Которую От Нас Скрывали. Прямо как в кино и в телевизоре! Спасибо авторам, открыли мне глаза! Буду расспрашивать родственников, столько интересного узнаю.

Немного непонятно только, зачем в Коммерсанте-то агитстатьи печатать? Он же вроде же не телевизор для ширнармасс.

Edited at 2015-07-25 02:42 pm (UTC)

Марьина Настасья Федосеевна родилась в 1912 г. в д. Балахоновка Кемеровской области. Живет там же. Рассказ записала Лопатина Наталия в августе 1999 г. (спецэкспедиция фонда "Исторические исследования").

Я родилась 1912 г. в Сибири. Раньше так говорили - в Сибири или в России. Родители были середняками: две коровы, два коня, чушки. Как строили колхоз, не помню. Помню, сами колхозы. Из всей памяти о колхозах осталось, что мы работали, работали… День работаешь в поле, ночью идешь в амбар урожай сортировать или на сушилку зерно сушить. Раньше поля вручную пололи. И дети работали в колхозе. А как же!
Знаете, сколько за такую работу мы получали (смеется). Ничего мы не получали! Частушка такая была: "Колхознички-канареечки, поработай год без копеечки". (1) Было даже так, что работали мы, работали, но и 300 граммов хлеба на трудодень не получали. Живи, как хочешь! Сдавали всё государству, а себе ничего нам не оставляли. Получали за работу всего один раз в год.
Год прошел, а получать нечего! Бывало, правда, когда земля уродит, получали по два, а однажды по восемь килограммов зерна на трудодень. Голодали! А в карман даже гороху нельзя было взять. Судили! Были у нас такие случаи. Помню, одна тетенька в кармане фартука натаскала с зерносушилки ведерка два зерна. Так ее судили! Сколько ей дали, уж и не припомню.
Судили и за то, что кто-то на работу не выходил. О! Нельзя было не ходить на работу! Я как-то ногу прорубила, когда пни корчевала. Но и с такой раной нельзя было дома сидеть. Это не считалось уважительной причиной. Я ходить не могла, а меня всё равно поставили на работу. Правда, поставили в пожарку. Я должна была не только следить, где, что загорелось, но и со всем пожарным хозяйством управляться. Я ходить не могу, а коней в пожарке надо напоить, накормить... День и ночь мы в колхозе работали.
Больничных нам не давали. Не давали их даже на детей. У меня их пятеро было. Дети же постоянно болеют. Вот двое и умерли. Сначала дочка заболела воспалением легких. Её нужно было вести в Верхотомку в больницу. Это километров 20-25 от нас будет. Председатель меня не отпустил, сказал, что работать нужно. Девочка моя и умерла. Потом, когда мальчик так же заболел, я председателю доложилась, что вести в больницу нужно. Он меня снова не отпустил. Так двоих детей я потеряла. Тогда с работой очень строго было. Попробуй не выйди!
За всю нашу работу мы получали крохи. Сейчас ругаются, что пенсию не выплачивают, да и мала она для проживания. Это так, конечно. Но у колхозников не было пенсии вообще. Старики жили за счет своего хозяйства, чушек держали. Пенсию у нас стали платить, когда совхоз образовался.
Всю жизнь работали, работали…

в 20 х годах моя прабабушка нарожала 9 детей, выжило только четверо, остальные померли в возрасте 2-5 лет

- - - 17ur Expand
- - - 17ur Expand
- - - 17ur Expand
Дарья Михайловна N (фамилию просила не называть) родилась в 1912 г. в д. Верхотомке Щегловского района. Живет там же. Рассказ записал Васильев Максим в октябре 1999 г.

В нашей семье было 8 ребятишек. Жили богато. У нас было своё большое поле и двор полон скотины. Воспитывались мы сами. Слушались старших. За ослушание было наказание. С раннего детства дети помогали родителям по хозяйству.
Мамка наша долго не прожила. Она померла от тифа. Мне было 10 лет, когда появилась мачеха. Она строгая была. Заставляла много и подолгу работать, не любила нас. Но к работе я была привычная, и мне нечего было её бояться. Мы жили свободно: земля была своя, работать не ленились и никому, ничего не были должны.
Помню я и гражданскую войну. Для нас она не войной была, а какой-то беготней. Запомнила, как белые солдаты переправлялись через Томь. У всех - ружья, шашки. А кони у них падали от усталости. Они их бросили, а новых у верхотомских хозяев забрали. Ехали они, будто, в Китай с грузом муки и сахара. Стреляли у нас тогда много. Я не понимала, в кого стреляли. Много людей гибло. Наш двор белые обходили, так как на воротах стояла большая буква "Т", что означало - "здесь тиф". А когда красные пришли, они во все дома заходили и отбирали всё, что приглянулось: скотину, продукты. Но я их не осуждаю. Они разные были. Некоторые вообще ничего не трогали, просто про белых спрашивали. Из-за этой кутерьмы пожаров в селе было много. Сгорело несколько дворов. Это красные сжигали те дворы, на которых находили белых беглецов. А беглецов этих и хозяев дворов уводили куда-то. Люди говорили, что их расстреливали.
А потом всё как-то стихло. Пришли новые люди. Да и не люди это были, а батраки. Всякая голытьба в этой кутерьме в люди выбилась. Раньше они на богатых работали, а теперь своих хозяев гонять и ссылать стали. У нас самых лучших хозяев сослали куда-то в даль.
Коммунист у нас был один на всю деревню. Он был грамотным человеком. Церковь сломали, а в поповском доме школу сделали. В эту школу детей родители не отпускали. Коммунист ходил по дворам и уговаривал родителей отпустить детей учиться. Но нас не отпускали: некогда было, хозяйство затягивало. Я записалась в школу, крадучись от родителей. Но всё равно редко удавалось в неё ходить. "Пусть мальчишки лучше ходят. Это им в армии пригодится", - говорил отец. А мачеха язвила: "Твоя грамота нужна государчикам письма писать!" Почему они так к школе относились? - не знаю.
В двадцать шестом году нам свободу дали. Мы могли жить, как раньше жили. Нам сказали, что мы можем заводить скотину, сколько хотим, лес рубить и строиться. Мы, вроде бы, сразу хорошо зажили. Продуктов стало много. Мы на ярмарку их вывозили. Они дешевыми стали. А зимой мы их в Томск наладились возить на лошадях. Томск был городом учебным, и цены там были высокими. Из Томска батька нам подарки привозил. Помню, он мне платок в большой цветок купил. Но так продолжалось недолго. Власть опять что-то менять принялась. Плохо стало.
Про эту власть я плохо, что помню. Знала, что Ленин правителем был и, что его, будто, убили. После него неразбериха какая-то была. Потом Сталин пришёл. Но нам не до власти было. Мы ею не интересовались. Нас земля к себе просила. Мы на ней с утра до ночи трудились. Она нам хороший урожай давала. В двадцать девятом году нас опять власть стала прижимать. Коммуны выдумала. Потом в колхозы всех стали сгонять. Я уже тогда замужем была. Вот тут мы потеряли всё!
Которые из хозяев хорошо работали и богато жили, их в ссылку отправляли. Кто-то из них в лес убегал. Тем, кого в ссылку отправляли, считай, повезло. А многих из богатых зимой сажали на сани, отвозили в лес и там оставляли. Ни ружей, ни инструментов им брать не разрешали. Сколько их там поумирало! Это всё были рабочие-труженики! Говорили, что многие бежали. Может, дай Бог, спаслись?!
Которые из деревенских только языком чесать умели, жили в бедности и нищете, те нас и пограбили. Да ещё понаехали к нам из голодной России. Всех тружеников и поугробили. Они то и развезли землю по пустырям. Такая боль у людей стояла от этого! Не прошла она у меня и до сих пор.
Мы с мужем поняли, что нас до смерти прижимают. Как-то исхитрились получить справку и сбежали в город. Поселились в бараке.

До 17 года, сезонно работали в Москве и Питере крестьяне, нынешнего ЦФО. Об этом писал Гиляй. При совке, активно привлекались лимитчики. Ну и личное, дед жены переехал в Москву в 60 годы из Брянской губернии. Обычный крестьянин.

Любопытна презумпция автора, что соввласть просто развлекалась, а поток людей в армию и на производство - сам собой случился.

А так - каждому времени свои несчастья.

 CWafTt 6"F% 6~4т-$:vnG'ʊHZr6Ή:(U^?/%d

Если она сама захочет их переместить-никаких проблем, ещё и поблагодарят.

Сметанникова Мария Порфирьевна родилась в 1924 г. в д. Улус Беловского района Кемеровской области. Живет в Белово. Рассказ записал Кривоносов Петр в ноябре 1999 г.

"Наши соседи оказались кулаками. У них увели всех коров, всю мелкую живность забрали. Но с голоду они всё равно не пухли. Сначала им друзья помогали. Я и сама, помню, как молоко им носила. Правда, были люди, которые избегали с ними общаться. А потом они куда-то уехали. Оно и понятно. Ведь им как единоличникам приходилось платить такие большие налоги, что, как рассказывала сестра, у них в помине не было такого богатства, чтобы их заплатить.
А колхозникам в то время из колхоза выехать было нельзя. Не было паспортов. Уехать можно было только по вербовке на завод или на какую-нибудь стройку. Там была только работа. А работа была тяжелее, чем в деревне"

Дарья Михайловна N (фамилию просила не называть) родилась в 1912 г. в д. Верхотомке Щегловского района. Живет там же. Рассказ записал Васильев Максим в октябре 1999 г.

"Мы с мужем поняли, что нас до смерти прижимают. Как-то исхитрились получить справку и сбежали в город. Поселились в бараке"

Edited at 2015-07-25 02:52 pm (UTC)

- - - 17ur Expand
- - - 17ur Expand
- - - 17ur Expand
- - - 17ur Expand
- - - 17ur Expand
- - - 17ur Expand
(Deleted comment)
- - - 17ur Expand
- - - 17ur Expand
- - - 17ur Expand
- - - 17ur Expand
(Deleted comment)
вы так говорите, как будто нижний той поры сильно от деревни отличался

(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
Чумакова (Торгунакова) Елизавета Михайловна родилась в 1927 г. С 1949 г. живет в Кемерово. Рассказ записала внучка Князева Наталья в апреле 1996 г.
Моего отца - Торгунакова Михаила Лавреньевича арестовали в 1937 г. как кулака и врага народа. У нас забрали дом, 3 коровы, лошадь, овец, кур, свиней, весь инвентарь. Наш дом был самый просторный в селе. Поэтому в нем сделали школу. А больная мама (Дарья Григорьевна) и мы, её малолетние дочери, были выкинуты на улицу. Нам разрешили жить в собственной стайке. Нас не спасло и то, что отец служил в Красной Армии, имел орден и был народным депутатом. Его осудили по 58 статье, навесив много пунктов. Из 50 дворов, имеющихся в селе, тогда раскулачили три.
Арестовали отца банально. Зашли к нему ночью местные сельские активисты и сказали, что его вызывают в контору. Сразу же, по темноте, посадили в телегу и увезли. Он абсолютно ничего не успел с собой захватить. Как был в фуфайке и галошах, там и увезли. Сначала привезли в Силино, а оттуда - в Кемерово. В 1942 г. пришло официальное известие, что он умер от менингита. А в 1959 г. КГБ нам сообщило, что 15 августа 1942 г. его расстреляли. Стреляли тогда кулаков в Ягуновке. Тела сбрасывали в ямы и овраги, которых там было полно. Их также жгли на кострах. Так что даже могилки от отца не осталось.
Что было делать? Мама поплакала - поплакала, да и успокоилась. Тогда это воспринималось как норма! Жаловаться было некому, да и некуда. Она несколько раз ездила в Силино, подписывала какие-то бумажки, дала подписку о невыезде. Соседи от нас шарахались, как от чумных. Боялись дать даже огня. Девочек не приняли в пионеры, а потом в комсомол.
На всю нашу большую семью я работала с 7 лет, толклась по хозяйству, следила за сестренками. А после ареста отца пришлось идти работать, как взрослой, в колхоз. Закон о запрете детского труда здесь не действовал. Дети вместе с взрослыми пололи колхозную картошку, капусту, ворошили, сгребали, скирдовали сено. Делали всю работу. Домой приходили еле живые от усталости. Немного отдохнешь, бывало, - и на колхозный огород. У каждого был свой участочек, Но он принадлежал не нам, а колхозу. На нём росли картошка, лук, у некоторых - табак (но его обычно выдирали). За эти участки очень сильно гоняли, требовали хорошего урожая. Но урожай часто пропадал без полива. Кто ж его польет, если целый день колхозник на поле или на покосе?
До ареста отца мы питались хорошо: картошка, свинина, яйца, молоко, рыбы. Много солили грибов. Пшеницу сеяли сами, сами же её молотили. Хлеба было вдосталь. Сено косили неподалеку на лугах. После ареста отца у нас начался голод. Есть стали всего два раза: только утром и вечером. Ели гнилую картошку, очистки, пустые крапивные щи, лебеду, морковку, саранки (клубни лесных лилий), отруби. Маленькие дети умирали.
В войну ели ещё хуже: тошнотики из мерзлой картошки или очисток, черный горький хлеб (его пекли из чего попало). Нам в нашей стайке было холодно. Из щелей дуло. Мы их затыкали, чем попало. Но не помогало. Дрова (сухостой) надо было привезти на себе из лесу. Лошадь колхоз нам не давал.
В таких условиях на учебу смотрели, конечно, сквозь пальцы. Но мы всё равно были одни из лучших учениц. Но несмотря на это, всех Торгунаковых вычеркнули из списка, когда пришла из города разнарядка на курсы комбайнеров. В нашей деревне была только четырехлетка, а в настоящую школу ездили в Елыкаево.
Для учебы условий не было. Писали на полях газет сажей, разведенной в воде. Мы и жили также. Мылись и стирали щелоком, так как мыла не было. Керосина, спичек тоже не было. Носили тряпичные пимы (раньше их катали из овечьей шерсти).
В 1949 г. мы переехали в Кемерово. Долгое время у нас были проблемы с паспортами. Тогда паспорта выдавались только по справкам из колхоза, а в Силино что-то нам напутали. За нами была организована слежка "органов". Мама должна была ходить и регулярно отмечаться. Я работала уборщицей и одновременно училась в училище на швею. Сестра Валентина пошли на курсы бухгалтеров. Нина тоже училась в училище. До 1958 г. мы всегда заполняли анкеты, в которых указывали про судимость отца. К нам везде относились как к людям второго сорта. Только после реабилитации отца к нам стали относиться лучше.

>>> в 1975 году, сельским жителям СССР наконец-то решили выдавать паспорта - запретив, правда, принимать их в городах на работу.

какой гремучий бред

мой дед, Иван Никитьевич Барсов, из семьи раскулаченых казаков, до 17 лет работавший на лесозаготовках в Архангельской области, поступил в Ленинградский политехнический институт и затем стал преподавателем.

(Deleted comment)
- - - bey Expand
(Deleted comment)
>>> в 1975 году, сельским жителям СССР наконец-то решили выдавать паспорта - запретив, правда, принимать их в городах на работу.

Чепуха какая! У меня отец, будучи "сельским жителем", с 1950-х годов учился и потом работал в Москве.

комсомоец что ли? иначе никак.

в 61 году, батя вспоминает, он регулярно делал уроки при свете керосиновой лампы, райцентр Грибановский воронежской области. в 61 году, Карл!!!

незабудем непростим! пожалела советская власть интернета и электричества для райцентра Грибановский! (А в это время Берия жрал трюфеля в осажденном Ленинграде, если вы в курсе)

у нищих слуг нет. Если дед ваш с односельчанами не пошел в электрики и не проложил электричества в райцентр Грибановский - так и батя получил, что заслужено.

(Deleted comment)
Зачем шатающиеся без образования в городе?
Оторвитесь от монитора, пойдите на улицу и спросите у праздношатающихся понаехов, благо недостатка в них не наблюдается.

(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
== Учитывая все изложенное, НКВД разработал проект положения, который после согласования с заинтересованными ведомствами 23 февраля 22 г. был внесен в СНК на утверждение.==

Раскрыт секрет 23 февраля

Борьба с наступающим совком в 2015 году на примерах полувековой давности - это все, на что нынче годен русский национализм.

Не все хотят себе новую скрепу, поэтому рассказывают о предыдущей. Что как вообще.

Вы уж извините.

- - - ynot Expand
- - - ynot Expand
- - - ynot Expand
- - - ynot Expand
- - - ynot Expand
- - - ynot Expand
- - - ynot Expand
- - - ynot Expand

"Из нашего колхоза две девушки попытались сбежать"

"Из нашего колхоза две девушки попытались сбежать"
"Лапина (Маслова) Федосия Кузьминична родилась в 1918 г. в селе Яя-Борик Яйского района Кемеровской области. Живет в поселке Яя. Рассказ записала Бойко Наталья в ноябре 1999 г.

По рассказам родителей наше село образовалось в 80-90-е годы прошлого века. Сюда приехали в основном выходцы из Курской губернии. За освоение новых земель они были освобождены царем от всех податей на 20 лет. Потом этот срок продлили ещё на 10 лет. А потом была революция.
Семья состояла из девяти человек: родители, пять сыновей и две дочери. На семью выделяли 10 десятин (1 десятина - это 1 га. и 20 соток). Если рождался мальчик, то добавляли ещё одну десятину. Главный доход приносила пшеница. Двор был полон всякой скотины. Весь инвентарь был свой. Семья считалась зажиточной, как потом стали называть, - кулацкой.
Время коллективизации помню хорошо. В 1929 г. в нашем селе образовалась коммуна. У крестьян отобрали всё, даже кур. Коров, лошадей, овец, конечно, - тоже. Люди плакали. Никому не хотелось отдавать своё добро. Но сделать ничего было нельзя. Коммунарам выдавали в месяц по пуду хлеба на взрослого и полпуда на ребенка. Молоко давали на семью - кому по три литра, кому по пять. Если семья состояла из трех человек: мать, отец, ребенок, то молока они вообще не получали. С коммуной ничего не получилось. Она просуществовала всего один год и развалилась. Скотина стала дохнуть, её раздали хозяевам. Но не всю. Коров вернули только по одной на двор, лошадей вообще не возвращали.
А в 1930 г. опять начали сгонять. Теперь уже в колхоз "Луч". Крестьяне, конечно, сопротивлялись. Охотно туда шли только лодыри. Тех, кто был против колхозов, раскулачивали и отправляли в Нарым. Кажется, куда ещё дальше Сибири ссылать? Но нашли - Нарым. В октябре 1930 г. из нашей деревни несколько семей отправили туда. До нас дошли вести, что многие из них до Нарыма не доехали. Они погибли при переправе через Томь. Тогда было очень холодно, дети заболели и умерли.
Наша семья чудом избежала раскулачивания. Очень трудно было расстаться со своим добром. Ведь его своим трудом наживали. Наш сосед был пимокатом. У него была шерстобивка. Он не захотел сдавать её в колхоз, затащил в баню и поджог.
В том же году разорили церковь. В деревне жил очень верующий человек, самый верующий из всех нас. Звали его Петрушка. Вот этого самого Петрушку заставили снять колокола и увезти в Ижморку, которая тогда была нашим районным центром. Иконы в доме нам запрещали держать. Мы их прятали. Тайком молились.
Первым нашим председателем колхоза был Тименцев. Его прислали к нам из района. Там он работал землеустроителем. Председателем он проработал несколько лет. В 1937 г. наш колхоз разделили на три: "8-е Марта", "Гигант", "им. Тельмана".
Председатели у нас менялись очень часто. Например, в нашем колхозе "8-е Марта" с 1937 по 1950 гг. сменилось 10 председателей. Некоторых из них помню, как мы звали: Кузько, Макар, Жуков, Прокоха, "Кошлатый", Емельян Иванович, Яков Иванович, Строганов.
В колхозе был всего один коммунист по фамилии Макаренко. Его боялись, как огня. Он всегда ходил с пистолетом. За глаза люди называли его надсмотрщиком. Говорили, что ему "только плётки и не хватает". Когда и как он стал коммунистом, никто не знал. Говорили, что в соседнем селе Почитанка его приняла партячейка.
Наш колхоз оставался самым бедным из всех трех колхозов, образовавшихся в нашем селе. Главной причиной считалось, что наши поля были удалены от деревни на 10-15 км. Работать ходили пешком. Очень часто оставались ночевать в поле. Люди стали роптать, и тогда их стали возить на лошадях.
Работать в колхозе было очень трудно. Дневная, например, норма на жатве - 50 соток на один серп. Да ещё давили налогами. Налог накладывался на каждого, как только ему исполнялось 16 лет.


Я не понимаю, что мешало крестьянам организовать свой колхоз, действуя на упреждение. И не принимать туда лодырей.

"Из нашего колхоза две девушки попытались сбежать(2)"


Когда началась война, стало ещё труднее. В войну и после войны колхозники облагались большими налогами. Они назывались госпоставками. Колхозник должен был сдать в год: 300 л. обезжиренного молока, 200 л. молока стандартной жирности; 40 кг мяса, 1 свиную непаленую шкуру (независимо - держишь ты свинью или нет); 10 кг. сухого табака; 100 яиц; 400 кг картошки; 4 кг брынзы; 1 кг шерсти на одну овцу.
Эту норму госпоставок мы обязаны были сдавать независимо от урожая.

Кроме того, мы обязаны были брать государственный заем. Каждый работающий в колхозе должен был купить облигацию за 300 или 500 руб. Но у нас денег не было, так как за трудодни полагались только продукты.
Каждый колхозник за год должен был отработать не меньше 120 трудодней. Что такое трудодень? В нашем колхозе он равнялся 100 соткам. Нарубить и привезти воз дров - 25 соток.


Если колхозник вырабатывал меньше годовой нормы, его судили и давали 10 лет. Мотивировка была - "ведение паразитического образа жизни".
Из нашего колхоза две девушки попытались сбежать. Из колхоза-то они убежали. Но когда пришли устраиваться на производство, с них потребовали справку от председателя колхоза. Её не оказалось. Их вернули в колхоз, судили и посадили в тюрьму. Вырваться из колхоза было почти невозможно.
Колхозник обязан был не только хлеб выращивать. Зимой нас посылали на лесозаготовки. Нас посылали на строительство шахт в Анжеро-Судженске. Мы и дороги строили. Приходила разнарядка: прислать столько-то колхозников. Нас и посылали. Мы работали даром.
В войну и после войны сильно голодали.
Но даже колосок боялись унести домой: вдруг кто-то донесет. "Подлизал" у нас хватало. С фронта несколько человек вернулись коммунистами. Эти уже отличались от плёточника. Им приходилось уже самим работать, пример показывать.
Вздохнули колхозники во времена Хрущева. В 1956 г. отменили трудодни и ввели оплату деньгами. А в 60-е годы мы уже и паспорта получали. Колхозникам даже пенсию стали выплачивать, о чем мы раньше и представления не имели. Правда, она была небольшая, и оплата её равнялась 10 трудодням"